Книга: Синие линзы и другие рассказы (сборник)
Назад: Пруд
Дальше: 2

1

Дети выбежали на лужайку. Их окружили простор, свет и воздух, вдали едва различимо виднелись деревья. Садовник скосил траву. Лужайка, нагретая солнцем жаркого дня, была сухой и плотной, но в высокой траве у летнего домика к узким стеблям льнули, словно примерзшие, капли росы.
Дети молчали. Первое мгновение всякий раз застигало их врасплох. Дебора думала: то, что сад дожидался их все это время – пока они были в школе, или в пасхальные каникулы у тетушек в Ханстентоне, где их кормили на убой, или в рождественские с отцом в Лондоне, где катались на автобусах и ходили в театры, – то, что сад дожидался их, было чудом, о котором знала только она. Год такой длинный. Как терпел сад бушевавшие над ним снегопады или ноябрьские ледяные дожди? Уж он наверняка подсмеивался над тем, как дедушка медленными шагами прохаживается взад и вперед по террасе перед окнами или как бабушка ищет и окликает Заплатку. Когда дети уезжали, саду приходилось месяцами терпеть тишину. Даже весна и май с июнем пропадали зря – некому было по утрам смотреть на бабочек и низко снующих птиц, кроме Заплатки, который тяжело дышал от жары, лежа на прохладной каменной плите. Сад был таким покинутым, таким одиноким.
– Ты только не думай, что мы тебя забываем, – сказала Дебора беззвучным голосом, каким говорила с теми, кого считала своим. – Я всегда помню, даже в школе, прямо на уроке французского…
На уроке она чувствовала невыносимую боль оттого, что под руками у нее жесткое дерево парты, а не трава, которую она сейчас наклонилась потрогать. Дети раз поспорили – чего на свете больше: травы или песка, и Роджер сказал, что, конечно же, песка должно быть больше – из-за морского дна; во всем мире, в каждом океане, если поглядеть глубоко вниз, окажется песок. Но и трава там тоже может быть, возразила Дебора, трава, которая раскачивается, такая трава, которой никто еще никогда не видел, и цвет у этой океанской травы темнее, чем у травы на поверхности мира – в полях, или в прерии, или в садах у жителей Америки. Она выше деревьев и раскачивается, как колосья при ветре.
Они побежали в дом спросить у кого-нибудь из взрослых, чего на свете больше, травы или песка, – оба взмокшие и взбудораженные от спора. В доме им встретился дедушка в своей старой шляпе, который искал садовые ножницы, чтобы подровнять живую изгородь. Он рылся в ящике, полном шурупов и гаек, и нетерпеливо переспросил:
– Что? Что такое?
Мальчик покраснел – может быть, это глупый вопрос? – но девочка подумала: дедушка просто не знает, они никогда ничего не знают, и состроила брату гримаску, чтобы показать, что она на его стороне. Позже они спросили у бабушки, и та, будучи человеком практичным, ответила коротко и по делу:
– Я думаю, песка. Только представьте себе все эти песчинки.
И Роджер торжествующе обернулся к сестре:
– Я же тебе говорил!
Песчинки. Дебора не подумала о песчинках. При мысли о магическом множестве миллионов и миллионов песчинок, тесно жмущихся друг к другу на дне океанов, она почувствовала дурноту. Пусть Роджер победит в споре. Это неважно. Лучше быть среди меньшинства – среди качающихся трав.
Теперь, в этот первый вечер летних каникул, она опустилась на колени, потом легла, вытянувшись в полный рост на лужайке и раскинув руки, как Иисус на кресте, только лицом вниз, вновь и вновь повторяя слова, которые запомнила со времени приготовления к конфирмации. «Жертва чистая, жертва святая, безупречная… жертва искупительная за грехи мира». Предложить себя земле, саду, этому саду, который терпеливо ждал все месяцы с прошлого лета, – конечно же, это она должна сделать первым же делом.
– Пошли, – сказал Роджер; до того он с одобрением созерцал, как садовник Уиллис выкосил лужайку – в самый раз для крикета; не дожидаясь ответа сестры, он побежал к летнему домику, а там кинулся в угол, к длинному ящику, в котором хранились разобранные калитки для крикетных ворот.
Подняв крышку, он улыбнулся. Привычный запах был приятен. Старый лак, потрескавшаяся краска. И не тот ли это самый паучок и не та ли самая паутина? Он вынул, один за другим, столбики, потом – дужки, и тут оказалось: он зря боялся, что потерял мяч, – мяч был на месте. Он, впрочем, поизносился, стал серовато-красным. Роджер понюхал его и попробовал на зуб, ощутив вкус вытертой кожи. Он сгреб все имущество и отправился устанавливать калитки.
– Иди сюда, помоги мне отмерить середину поля, – позвал он сестру, и при взгляде на нее у него упало сердце: из того, как она сидела на корточках в траве, пряча в ней лицо, было ясно, что она, как с ней это случалось, полностью ушла в себя и крикет ее не занимает. – Деб, – встревоженно окликнул он, – ты играть собираешься?
До Деборы его голос доносился сквозь множество звуков земли, сквозь биение сердца и пульса. Если приложить ухо к земле, слышался гул гораздо более низкий, чем жужжание пчел или шум моря в Ханстентоне. Ближе всего к этому гулу было гудение ветра, но ветер безогляден. А гул земли терпелив. Дебора выпрямилась, и сердце у нее упало, совсем как у брата, но по причине прямо противоположной. Предстоит монотонная игра, которая станет огромным куском времени, вырванным у ее одиночества.
– Сколько времени надо будет играть? – спросила она.
Такое отсутствие энтузиазма удручило мальчика. Невелика радость, если она превратит игру в одолжение. Ему, однако, надо держаться твердо. Она всегда ухватывалась за любую уступку с его стороны и оборачивала ее к своей пользе.
– Полчаса, – ответил он и добавил в виде ободрения: – Хочешь, начинай первой.
Дебора понюхала свои колени. Они еще не пахли по-деревенски, но если тереться ими о траву, да еще и о землю, то их лондонская белизна исчезнет.
– Ладно, – сказала она, – только не больше чем полчаса.
Он поспешно кивнул и, чтобы не терять времени, отмерил центр поля и начал втыкать в землю столбики. Дебора пошла в летний домик за битами. Привычный вид небольшой деревянной постройки был ей так же приятен, как брату. Прошло уже много времени, годы, с тех пор, когда они играли в летнем домике, устраивая внутри из поломанных шезлонгов другой домик, но, как целый год ожидал их сад, так же ожидал и летний домик, высматривая их своими немытыми окнами, затянутыми паутиной. Дебора дважды поклонилась – таков был ритуал. Если бы она забыла сделать это, войдя в домик в первый раз, это сулило бы несчастье.
Она взяла две биты в углу, где они стояли вместе со старыми крокетными молотками, и сразу же поняла, что Роджер выберет ту, у которой резиновая ручка, – хотя битами они, понятное дело, будут пользоваться по очереди, а ей придется все каникулы довольствоваться меньшей, у которой осталась лишь половина обмотки. На полу валялся крокетный зажим. Она подняла его, надела себе на нос и с минуту стояла, размышляя, каково было бы жить так постоянно – с прищемленными ноздрями, отчего голос у нее сделался бы как у Петрушки. Стали бы ее жалеть?
– Скорей! – крикнул Роджер, и она кинула зажим в угол, потом, когда была уже на полдороге к полю, быстро вернулась назад, потому что знала, что зажим лежит отдельно от своих собратьев, и она может, проснувшись ночью, вспомнить о нем. А вдруг зажим озлобится и станет преследовать ее.
Она подвинула его к лежавшим на полу двум другим, он ее простил, и в летнем домике воцарился мир.
– Не выходи вперед слишком рано, – предупредил Роджер, когда Дебора встала на черту, которую он для нее отметил, и большим усилием воли заставила себя неотрывно следить, как он закатывает рукава, как отмеряет шагами расстояние для разбега. Мяч взлетел, и она, прыгнув навстречу, легко и точно ударила по нему. От удара у нее заломило руки: Роджер сознательно пропустил подхват. Оба они промолчали.
– Кто я буду? – окликнула его Дебора.
Крикет можно было терпеть, только если Роджер придумывал для нее роль. Не персонажа, а страны.
– Ты – Индия, – сказал он, и Дебора ощутила, как становится худой и темнокожей. Она была отчасти тигром, отчасти – священной коровой; высокая трава, окаймлявшая лужайку, стала джунглями, а крыша летнего домика – минаретом.
Но даже так полчаса тянулись медленно, и, когда пришла ее очередь бросать мяч по калиткам, он с каждым разом падал дальше от цели, так что Роджер, покрасневший и сконфуженный оттого, что дедушка вышел на террасу и наблюдает за ними, сердито прикрикнул на нее:
– Да постарайся же ты!
И снова она заставила себя сосредоточиться – присутствие дедушки, недовольства которого так боялся мальчик, на его сестру действовало ободряюще, будило ее воображение. Дедушка – это индийское божество, ему полагается делать приношение – золотое яблоко. Это яблоко нужно метнуть в его врагов и убить их. Дебора пробормотала молитву, мяч от ее удара пошел быстро и точно и сбил калитку Роджера. В этот момент дедушка отвернулся и побрел назад через застекленную дверь гостиной.
Роджер быстро огляделся. Его позора никто не видел.
– Удар что надо, – сказал он. – Опять твоя очередь.
Но время вышло. Часы на конюшне пробили шесть. Роджер не спеша вытаскивал из земли столбики.
– А что мы будем делать теперь? – спросил он.
Деборе хотелось побыть одной, но если она скажет это в первый вечер каникул, он обидится.
– Иди в сад и посмотри, как поспевают яблоки, – предложила она, – а потом заверни на огород, на случай если еще не всю клубнику собрали. Но проследи, чтобы по ходу дела ни с кем не встретиться. Если увидишь Уиллиса или еще кого-нибудь, даже хотя бы кошку, ты теряешь очко.
Именно такие внезапные изобретения выручали ее. Она знала: брат воспрянет духом при мысли, что ему нужно перехитрить садовника. Бесцельное хождение по саду обернется тренировкой внимания.
– Ты тоже пойдешь? – спросил он.
– Нет, – ответила она. – Ты должен проверить свою ловкость.
Он, судя по всему удовлетворившись этим ответом, побежал к саду и только приостановился, чтобы срезать себе прутик.
Как только он исчез из виду, Дебора поспешила к деревьям, окаймлявшим лужайку, и, оказавшись в лесной тени, почувствовала себя в безопасности. Она тихо шла по тропе к пруду. Позднее солнце посылало стрелы света между деревьями на лесную тропу, и мириады насекомых плели паутину своих путей в этих лучах, поднимаясь и спускаясь, как ангелы по лестнице Иакова. Но были то насекомые, думала Дебора, или пылинки, или даже частицы самого расколотого света, измельченные и разбросанные солнцем?
Стояла полная тишина. Леса предназначены для тайны. Они не узнавали ее, как узнавал сад. Их не заботило то, что она целый год пробыла в школе, или в Ханстентоне, или в Лондоне. Лес никогда не скучал по ней: он жил своей особой, мрачной, напряженной жизнью.
Дебора вышла на вырубку, к пруду, откуда разбегались пять тропинок, и на мгновение остановилась, прежде чем подойти к краю берега, потому что пруд был священный и требовал приношения. Она скрестила руки на груди и закрыла глаза. Потом скинула туфли.
– Матерь всех диких созданий, делай со мной что пожелаешь, – проговорила она вслух. Звуки собственного голоса немного напугали ее. Потом она опустилась на колени и трижды коснулась лбом земли.
Первая часть ее искупления была совершена, но пруд требовал жертвоприношения, и Дебора к этому подготовилась. В кармане у нее лежал огрызок карандаша, с которым она не расставалась весь школьный год и называла счастливым. На нем были отметины зубов, а на конце – остатки изжеванной резинки. Это сокровище надлежало отдать пруду так же, как были отданы в прошлом другие сокровища – крошечный кувшинчик, пуговица с гербом и фарфоровая свинка. Дебора нащупала огрызок карандаша и поцеловала его. Столько одиноких месяцев она носила его с собой и гладила, а теперь пришла минута разлуки. Пруду отказывать нельзя. Крепко зажмурившись, она взмахнула правой рукой и услышала слабый всплеск упавшего в воду карандашного огрызка. Открыв глаза, она увидела расходящуюся по середине пруда зыбь. Карандашик исчез, но зыбь продолжала тихо колыхать лилии. Это движение символизировало принятие дара.
Дебора, все еще на коленях, снова скрестила на груди руки, придвинулась к самому краю берега и, низко нагнувшись, глянула в воду. На нее, колыхаясь, глядело ее отражение, и это было не то лицо, что она знала, и даже не то, которое видела в зеркале и которое в любом случае фальшиво, – а искаженный образ, темнокожий и призрачный. Скрещенные руки походили на лепестки водяных лилий, а цветом были не восково-белые, а призрачно-зеленые. И волосы тоже не были живой копной, которую она каждый день расчесывала и перевязывала сзади лентой, а свисающим пологом. Когда отражение улыбнулось, оно исказилось еще сильнее. Опустив руки, Дебора наклонилась вперед, взяла прутик и трижды нарисовала круг на гладкой поверхности. Вода дрожала в расходившейся ряби, а отражение, разбитое на осколки, вздымалось вверх и танцевало, словно какое-то чудовище, у которого не было ни глаз, ни рта.
Наконец вода успокоилась. Над ней гудели насекомые, длинноногие мухи и жуки с растопорщенными крыльями. Стрекозе достался во владение великолепный лист лилии. Она упоенно парила над ним. Но едва Дебора на мгновение отвела взгляд, стрекоза исчезла. В дальнем конце пруда, позади скопления лилий, собралась зеленая ряска, а под ней укоренились перепутанные водоросли. Они были так густы и за долгое время так слежались, что человек, ступивший в них с берега, застрял бы там и задохнулся. А вот мухи и жуки могли сидеть на поверхности, и бледная ряска для них была вовсе не коварной западней, а местом отдыха и покоя. И если кто-то бросал камень, чтобы по пруду пошла зыбь, она достигала ряски и раскачивала ее, и вся мшистая поверхность ритмически колыхалась, словно танцевальная площадка под ногами посетителей.
В дальнем конце пруда стояло мертвое дерево. Оно могло быть елью, или сосной, или даже лиственницей – время сделало его неопознаваемым. У него не было никакого отличительного знака, кроме ветвей, несуразно растопыренных на фоне неба. Шапка плюща венчала его растрепанную верхушку. Прошлой зимой у него обломился давно надломленный сук, он теперь лежал полупогруженный в воду, и зеленая тина свисала с его высохших веток. Размокший в воде сук служил наблюдательным пунктом для птиц, и Дебора увидела, как из молодой поросли, окружавшей мертвое дерево, внезапно вылетел птенец и на миг опустился на мшистую филигрань. Он был охвачен ужасом. Мать остерегающе окликнула его откуда-то из сумрачной безопасности, и птенец, следуя зову, торопливо сорвался с ветки, давшей ему временное пристанище, и, неудачно выбрав момент, сбившись с направления, все же достиг безопасности. Сердитое щебетание в подлеске указывало на полученный им нагоняй. После того как он скрылся, на пруд вернулась тишина.
Сейчас, подумала Дебора, самое подходящее время для молитвы. Лилии закрывают лепестки. Рябь на воде успокоилась. А темная впадина в центре пруда, эта черная неподвижность, где вода глубже всего, – конечно же, воронка, уводящая в королевство, что лежит внизу. Через эту воронку прошли все пожертвованные сокровища. Вот и огрызок карандаша недавно нырнул туда, в глубину. Теперь он уже принят как равный среди своих сотоварищей. Это и был единственный закон пруда, других заповедей не существовало. Дебора знала: как только он совершился, этот первый, безоглядный прыжок в холод, мягкость приветливой воды уносит всякий страх. Вода плещет в лицо и промывает глаза, и этот прыжок – вовсе не в темноту, а в свет. Когда проникаешь в пруд, вода становится не чернее, а светлее – более золотисто-зеленой, и грязь, которую люди представляют себе там, это лишь защита от чужаков. Свои же – те, что знают, – тотчас направляются к самой сути, а там – пещеры, фонтаны и радужных цветов моря. Там пляжи из белейшего песка. Там беззвучная музыка.
Снова Дебора закрыла глаза и еще ниже склонилась к пруду. Ее губы почти касались воды. Это наступило великое молчание, у нее не было ни одной мысли, и она была принята прудом. Волны покоя расходились вокруг, и она медленно утрачивала всякое чувство себя, ощущение своих ног, своего коленопреклоненного тела, своих стиснутых рук. Все исчезло, осталось лишь ощущение бесконечного покоя. Это было более глубокое постижение, чем то, что приходит, когда прислушиваешься к земле, потому что земля принадлежит миру, потому что земля – это бьющийся пульс, а для того, чтобы постичь и принять в себя пруд, нужен совсем особый род слуха: как закрываются лилии, так погружается в глубь душа.
– Дебора!.. Дебора!
Ох, только не это! Не сейчас, пусть не зовут домой сейчас! Ее точно ударили в спину или выскочили на нее из-за угла. Словно резкий и внезапный шум другой жизни разрушил тишину и таинственность. Потом раздался перезвон коровьих колокольчиков. Это был сигнал от бабушки, что пора возвращаться домой, сигнал не властный, не отталкивающе повелительный, как школьный звонок, который настойчиво торопит прочь от игры к урокам или в часовню, но все же напоминающий, что Время – превыше всего, что жизнью руководит порядок и что даже здесь, в этом праздничном доме, любимом детьми, правят взрослые.
– Хорошо, хорошо, – пробормотала Дебора, вставая и всовывая в туфли занемевшие ноги.
На этот раз зов «Дебора!» прозвучал в несколько повышенном тоне, и в более торопливом звяканье колокольчиков, давным-давно привезенных из Швейцарии, бабушка предстала более властной, чем всегда, а не привычно терпимой к детям и не докучающей расспросами. Это должно было означать, что к ужину для них уже накрыто, что суп, наверное, уже остывает, сначала ведь еще нужно пройти через комедию с мытьем рук, приведением себя в опрятный вид и расчесыванием волос.
– Скорее, Деб! – Теперь уже окликнули совсем близко, чуть не в двух шагах; уединение окончилось, потому что брат мчался по тропе, размахивая своим прутом. – Что это ты здесь делаешь? – Вопрос содержал в себе вторжение и угрозу. Она никогда не спросила бы его, что он делает, если бы он ушел куда-нибудь, желая побыть один, но Роджер, увы, никогда не искал одиночества. Он любил компанию, и сейчас его вопрос, заданный полураздраженно-полуобиженно, на самом деле был вызван страхом, что сестра его бросила.
– Ничего, – сказала Дебора.
Роджер посмотрел на нее подозрительно. Она была в том же настроении, что и утром. А это означало: когда они пойдут спать, она не захочет разговаривать. Одной из лучших особенностей каникул было жить в двух смежных комнатах и иметь возможность окликать Деб, чтобы она с ним поговорила.
– Идем скорее, – сказал он. – Уже звонили.
И то, что он сказал о бабушке во множественном числе, тем самым обезличив любимого человека, показало Деборе, что, даже если сам он этого не понял, он на ее стороне. Его позвали, оторвав от игры, так же как и ее.
Они побежали через лес к лугу и дальше – на террасу. Бабушка уже вошла в дом, но колокольчики у стеклянной двери все еще позвякивали.
В доме было заведено, чтобы дети ужинали первыми, в семь часов; им накрывали в столовой, ставя ужин на нагреватель. Они обслуживали себя сами. Без четверти восемь обедали бабушка с дедушкой. Название «обед» было уступкой их статусу. Ели они то же, что и дети, но для дедушки дополнительно подавали что-нибудь острое. Если дети опаздывали к ужину, это сбивало время и сбивало с толку Агнес, которая стряпала для обоих поколений, и в итоге суп дедушке могли подать с пятиминутной задержкой. Это нарушало порядок.
Дети побежали наверх умыться, а затем вниз, в столовую. Дедушка стоял в прихожей. Дебора иногда думала, что ему было бы приятно посидеть с ними, пока они ужинают, но он никогда этого не предлагал. К тому же бабушка предупреждала их никогда не надоедать ему и ни в коем случае не кричать, когда дедушка рядом. Не потому, что он нервный, а потому, что он любит покрикивать сам.
– Скоро жара настанет, – сказал дедушка.
Он слушал новости.
– Значит, ланч завтра будет на улице, – поспешно сказал Роджер.
За ланч они всегда садились вместе с бабушкой и дедушкой, и это была часть дня, которую Роджер не любил. Он опасался, что дедушка станет расспрашивать, как у него обстоят дела в школе.
– Нет, спасибо, меня избавьте, – сказал дедушка. – Слишком много ос.
Роджер сразу почувствовал облегчение. Это означало, что они с Деборой будут сидеть одни за круглым садовым столиком. Но Деборе стало жаль дедушку, который тут же ушел в гостиную. Ланч на террасе мог пройти весело и подбодрить его. Когда люди старятся, у них остается так мало удовольствий.
– Чего ты больше всего ждешь каждый день? – спросила она однажды бабушку.
– Жду, когда налью в обе грелки горячей воды и лягу в постель.
«Зачем же трудиться всю молодость ради этого?» – подумала Дебора.
Спустившись в столовую, дети продолжали разговор о том, чем займутся во время жары. Для крикета, сказала Дебора, будет слишком жарко. Но можно, предложил Роджер, построить домик на дереве у выгона. Если он раздобудет у Уиллиса несколько старых досок, сколотит их вместе, чтобы получилась платформа, и попросит садовую стремянку, они принесут туда фрукты и бутылки лимонада, и это будет укрытие, из которого они потом смогут следить за Уиллисом.
Первым побуждением Деборы было сказать, что ей играть не хочется, но она вовремя спохватилась. Чтобы найти и сколотить доски, Роджеру понадобится целое утро. Он будет занят.
– Да, это ты хорошо придумал, – сказала она и, чтобы поддержать в нем дух приключения, просмотрела, пока они пили бульон, его записную книжку и дополнила перечень материалов, необходимых для домика, а Роджер все записал. Выразить сочувственное понимание его образа жизни было частью задуманного ею на целый день обмана.
Окончив ужин, они отнесли свои подносы на кухню и некоторое время наблюдали, как Агнес готовит вторую очередь, для старших. Суп был тот же, но с добавлением гренков из поджаренного хлеба. И масло было разложено маленькими лепешечками, а не подано одним куском. Острым блюдом были сырные палочки. Дети прикончили те, что у Агнес подгорели. Потом они пошли в гостиную пожелать старшим спокойной ночи. Дедушка с бабушкой переоделись к ужину. Дедушка был в смокинге и в домашних туфлях. Бабушка надела платье, которое носила несколько лет тому назад в Лондоне, на плечи был накинут, как плащ, кардиган.
– Не больно плещитесь там в ванной, – сказала она. – Если не будет дождя, мы останемся без воды.
Они поцеловали ее гладкую, мягкую щеку. От нее пахло листьями розы. У дедушки был острый, костистый подбородок. Он не поцеловал Роджера.
– Не шумите наверху, – шепнула им бабушка.
Дети кивнули. Их комнаты были над столовой, и всякая возня и смех причиняли старшим неудобство.
Дебора почувствовала прилив нежности к двум старикам. Их жизнь, должно быть, пуста и печальна.
– Мы очень рады, что мы здесь, – сказала она.
Бабушка улыбнулась. Вот так она и живет, подумала Дебора, малыми крохами приятных слов.
Выйдя из комнаты, они тотчас ощутили подъем духа, и Роджер с облегчением погнался за Деборой по лестнице, как и она, смеясь без причины. Раздеваясь, они забыли о наставлении по поводу ванны и, когда пошли мыться (Дебора – первой), разве что не устроили потоп. В панике они вытащили пробку и стали слушать, как избыточная вода с ревом уходит в канализацию. Если у Агнес выключено радио, она это услышит.
Дети уже переросли пускание корабликов и глупую возню, но ванная все еще служила местом для доверительных разговоров на те немногие темы, в которых их вкусы сходились, или – после ссоры – для мрачного молчания. Прервать его первым значило потерять лицо.
– У Уиллиса новый велосипед, – сказал Роджер. – Стоит у сарая, я видел. Я бы на нем прокатился, да Уиллис был рядом. Завтра прокачусь. Это «Рейли».
Его привлекали всякие практичные вещи, и попытка опробовать велосипед садовника придаст его завтрашнему утру дополнительный интерес. У Уиллиса за седлом – маленькая кожаная сумка с инструментами. Их можно потрогать, а пахнущие смазкой гаечные ключи прощупать, определив их форму и применение.
– Если бы Уиллис умер, – сказала Дебора, – интересно, сколько бы лет ему было?
Такого рода замечаний Роджер всегда терпеть не мог. Какое отношение имеет смерть к велосипедам?
– Ему шестьдесят пять, – ответил он. – Вот ему и было бы шестьдесят пять.
– Нет, – сказала Дебора. – Сколько лет ему было бы там?
Роджеру не хотелось это обсуждать.
– Спорим, я смогу проехать вокруг конюшни, если опущу седло, – сказал он. – Спорим, что не упаду.
Но если Роджер не пожелал говорить о смерти, то и Дебора с безразличием отнеслась к предложенному пари.
– Кому это интересно? – сказала она.
Ответ был неожиданно жестоким – и Роджер это почувствовал. Действительно, кому это интересно… Его вдруг охватил ужас перед пустотой мира, и он, пытаясь вернуть себе уверенность, схватил мокрую губку и швырнул в окно. Они оба услышали, как она шлепнулась внизу, на террасе.
– Дедушка наступит на нее и поскользнется, – ужаснулась Дебора.
Оба представили себе это и, давясь смехом, закрыли руками лица. Они сгибались пополам от хохота. Роджер катался по полу ванной. Дебора, первая оправившись, подумала – отчего это смех так близок к боли, почему лицо Роджера, сморщившееся сейчас в веселье, искажено той же гримасой, когда у него разрывается сердце.
– Скорей, – сказала она, – давай вытрем пол.
Они стали вытирать линолеум полотенцами, и работа отрезвила обоих.
Вернувшись к себе в спальни, они оставили дверь между ними открытой и стали смотреть, как медленно угасает дневной свет. Но воздух оставался по-дневному теплым. Их дедушка и люди, которые определяли, какой будет погода, оказались правы: наступала полоса сильной жары. Деборе, склонившейся из открытого окна, казалось, что она видит в небе подтверждение этому – тусклую дымку там, где прежде было солнце; деревья за лугом, освещенные по-дневному, когда они ужинали в столовой, теперь превратились в ночных птиц с распростертыми крыльями. Сад знал об этой обещанной полосе зноя и ликовал: отсутствие дождя пока еще не имело значения, потому что теплый воздух был ловушкой, навевавшей на него дрему и довольство.
Из столовой слышалось приглушенное журчание голосов бабушки с дедушкой. Что они там обсуждают? – гадала Дебора. Издают ли они эти звуки, чтобы успокоить детей, или их слова – часть их нереального мира? Наконец голоса смолкли, затем послышался скрежет отодвигаемых стульев, и речь зазвучала в другой части дома, в гостиной, и слабо запахло дедушкиными сигаретами.
Дебора тихонько окликнула брата, но он не отвечал. Она прошла в его комнату – Роджер спал. Он, должно быть, заснул внезапно, посреди разговора. Она почувствовала облегчение. Теперь можно снова побыть одной и перестать делать вид, что с интересом поддерживаешь беседу. Повсюду был сумрак, в небе сгущалась темнота. «Когда они лягут спать, – думала Дебора, – я буду по-настоящему одна». Она знала, чтó собирается делать, и ждала, стоя у открытого окна; небо сделалось глубже, освободилось от скрывавшей его завесы, туман рассеялся, и засияли звезды. И там, где не было ничего, возникла жизнь, пыльная и яркая, и от ждущей земли отделился аромат знания. Из пор поднялась роса. Лужайка побелела.
Заплатка, старый пес, который спал на клетчатом коврике у изножья дедушкиной кровати, вышел на террасу и хрипло залаял. Дебора, наклонившись из окна, кинула в него веточку плюща. Он стряхнул ее со спины, потом медленно проковылял к цветочному ящику и поднял лапу. Это был его ночной ритуал. Он пролаял еще раз, слепо уставившись на враждебные деревья, и вернулся в гостиную. Вскоре после этого кто-то пришел закрыть окна – бабушка, догадалась Дебора по легкости прикосновения. «Они закрываются от всего самого лучшего, – сказала девочка про себя, – от всего важного и всего главного». Вон, Заплатка – пес, а все равно ничего не понимает. Ему надо жить в будке, сторожить дом, а вместо этого он растолстел и разленился и предпочитает дедушкину рыхлую кровать. Он позабыл все секреты. И они, старые люди, тоже.
Дебора слышала, как старики поднимаются наверх. Первой – бабушка, более подвижная, а следом дедушка, более медлительный, время от времени обращая словечко-другое к Заплатке, пока песик, пыхтя, одолевает ступеньки. Слышались щелчки выключателей и закрываемых дверей. Потом наступила тишина. Какой он далекий, этот мир старых людей, раздевающихся за закрытыми шторами. Образ жизни, который не менялся столько лет. Они никогда не узнают, что происходит снаружи.
– Имеющий уши да слышит, – произнесла Дебора и подумала об этой черствости Иисуса, объяснить которую не может ни один священник. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов. Все люди на свете, что раздеваются сейчас ко сну или спят, – не только в деревне, но в городах и столицах, – все они запираются от истины. Они хоронят своих мертвецов. Они тратят впустую тишину.
Часы на конюшне пробили одиннадцать. Дебора натянула одежду. Не дневное ситцевое платье, а свои старые, не любимые бабушкой джинсы, закатанные выше колен. И фуфайку. Тапки были дырявые, но это неважно. Ей хватило хитрости спуститься по черной лестнице. Пойди она по парадной, мимо комнат бабушки и дедушки, Заплатка стал бы лаять. Черная лестница вела мимо комнаты Агнес, откуда пахло яблоками, хотя она никогда не ела фруктов. Проходя мимо, Дебора слышала, как она храпит. Агнес и в Судный день не проснулась бы. Эта мысль заставила Дебору усомниться и в этой библейской истории. Потому что к тому времени может накопиться много миллионов тех, кому нравятся их могилы, – дедушка, к примеру, который любит свой заведенный порядок и был бы раздражен внезапным ревом труб.
Дебора на цыпочках прокралась мимо кладовки и «гостиной для прислуги» (это была всего лишь крохотная комнатка для Агнес, но за долгий срок существования она удостоилась особого имени) и, подняв крюк и откинув задвижку, отворила тяжелую дверь черного хода. Она шагнула за дверь, на гравий, и кружным путем обошла фасад дома так, чтобы не ступать на террасу, обращенную к лужайкам и саду.
Теплая ночь приняла Дебору, и через мгновение девочка сделалась ее частью. Она шла по траве, и тапки мгновенно промокли. Она вскинула руки к небу. Сила заполняла ее до кончиков пальцев. Возбуждение передавалось от ждущих ее деревьев, и от сада, и от выгона; сила и яркость их тайной жизни сообщились ей и заставили пуститься бегом. Это нисколько не походило на волнение, с каким обыкновенно предвкушаешь подарки ко дню рождения или в рождественском чулке. Это скорее было похоже на магнитное притяжение – дедушка раз показал ей, как оно действует, как маленькие иголочки вспрыгивают к концам магнита, – и сейчас ночь и небо над ее головой были гигантским магнитом. А то, что ждало внизу, было иголочками, которые так и тянуло вверх.
Дебора пошла к летнему домику: он не спал, как дом, обращенный к террасе, а был готов понять, сделаться сообщником. Даже пыльные окна его отражали свет, и паутинки мерцали. Она откопала старый надувной матрас и изъеденный молью автомобильный коврик, выброшенный бабушкой два лета тому назад, и, перекинув их через плечо, отправилась в путь к пруду. Тропа выглядела призрачно, и по нарастающему внутри напряжению Дебора поняла, что ей предстоит трудное испытание. Она еще не до конца избавилась от телесного страха перед тенями. Шелохнись что-нибудь – и она бы подскочила в непритворном ужасе. И все же она должна проявить неповиновение. Леса ожидают этого. Как старые мудрые ламы, они ждут от нее отваги.
Она ощущала их одобрение, пока шла своим нелегким путем сквозь строй высоких деревьев. Один лишь знак, что она в панике повернет назад, – и они бы надвинулись на нее удушающей массой, давящим протестом. Ветви превратились бы в руки, узловатые и корявые, готовые сомкнуться на горле, а листва на деревьях повыше свернулась бы и сложилась, как внезапно закрытые гигантские зонты. Поросль пониже, повинуясь приказанию, превратилась бы в терновник с миллионом колючек, где притаились бы, рыча и сверкая глазами, звери из неведомого мира. Явить страх означало явить непонимание. Леса не знают жалости.
Дебора шла по тропе к пруду, левой рукой придерживая матрас и коврик на плече, подняв правую в приветствии. Это был знак уважения. Она остановилась у пруда и опустила на землю свою ношу. Матрас будет ее постелью, коврик – покрывалом. Она разулась – тоже в знак уважения – и легла на матрас. Потом, накрывшись ковриком до подбородка, вытянулась на спине, глядя в небо. Теперь, когда испытание тропой окончилось, страх исчез. Леса приняли ее, и пруд был последним местом отдыха, входом, ключом.
«Я не буду спать, – думала Дебора, – я просто буду лежать здесь без сна всю ночь и ждать утра, но это будет вроде вступления в жизнь, как будто конфирмация».
Звезды высыпали гуще, чем прежде. В небе не осталось места без точечки света, и каждая звезда была солнцем. Некоторые звезды, думала она, только что родились, они раскалены добела, а другие – мудрые, они холоднее, ближе к завершению. Закон охватывает их всех, отмечает мятежные тропы, но как они летят и как падают, зависит от них самих. Такой мир, такая тишина, такой внезапный покой, все возбуждение улеглось. Деревья более не грозят, а оберегают, и пруд – это первобытный водоем, первый, последний.
Теперь Дебора стояла перед калиткой, у самой границы, и там была женщина, которая, протягивая руку, требовала билеты.
– Проходи, – сказала она, когда Дебора поравнялась с ней, – мы видели, как ты подходишь.
Калитка превратилась в турникет. Дебора толкнула его и, не встретив сопротивления, прошла.
– Что это? – спросила она. – Я и вправду наконец здесь? Это – дно пруда?
– Могло быть и так, – улыбнулась женщина. – Способов много. Просто случилось, что ты выбрала этот.
Другие люди напирали сзади, стремясь пройти. У них не было лиц. Они были лишь тени. Дебора посторонилась, чтобы пропустить их, и тут они пропали: оказалось, это призраки.
– Почему только сейчас, ночью? – спросила Дебора. – Почему не днем, когда я приходила к пруду?
– Это такой фокус, – сказала женщина. – Ловишь нужный момент. Мы все время здесь, наша жизнь течет рядом с вашей, но никто этого не знает. Фокус легче удается ночью – вот и все.
– Так я, значит, вижу сон? – спросила Дебора.
– Нет, – сказала женщина, – это не сон. И не смерть. Это тайный мир.
Тайный мир… Что-то такое, о чем Дебора всегда знала, и теперь картина прояснилась. Память об этом и облегчение были так безмерно велики, что, казалось, что-то взорвалось в ее сердце.
– Конечно… – сказала она, – конечно же…
И все когда-либо бывшее встало на свои места. Дисгармония исчезла. Радость оказалась невыразимой, порыв чувства словно на крыльях воздуха поднял ее прочь от турникета и женщины, и к ней пришло полное знание. Вот что это было – поток знания.
«Значит, все-таки это не я сама, – подумала она, – я знала, что не я. Просто мне дали такое задание».
И посмотрев вниз, она увидела слепую малышку, которая пыталась найти дорогу. Жалость охватила Дебору, она наклонилась и положила руки на глаза девочки, и они раскрылись, и оказалось, что это она сама в два года. И она вспомнила. Это было, когда умерла ее мать и родился Роджер.
– Это совсем не важно, – сказала она девочке. – Ты не потерялась. И не надо больше плакать.
Тогда ребенок, который был она сама, растаял, растворился в воде и в небе, и радость набегающего потока усилилась так, что тела не стало совсем – осталась лишь сущность. Не было слов – только движения. И биение крыл. Превыше всего – биение крыл.
– Не отпускай меня!
Это был стук сердца в ушах, и крик, и она видела, как женщина у турникета протянула к ней руки, чтобы удержать. Потом наступила такая темнота, такая мучительная, ужасная темнота, и снова – нарастающая боль во всем теле, свинцовая тяжесть в сердце, слезы, непонимание. И голос, говорящий «нет!», был ее собственный резкий, повседневный голос, и смотрела она на беспокойные деревья, черные и зловещие на фоне неба. Одна рука была безвольно опущена в воду пруда.
Дебора села, продолжая рыдать. Рука, побывавшая в пруду, была мокрой и холодной. Девочка вытерла руку о коврик. И вдруг ее охватил такой страх, что тело обрело власть над собой, и, отбросив коврик, она кинулась бежать по тропе, и теперь темные деревья насмехались над ней, а приветливость женщины у турникета обернулась притворством. Безопасность была в доме, за задернутыми шторами, надежность – с бабушкой и дедушкой, спящими в своих постелях, и, как лист, гонимый ураганом, Дебора пронеслась по лесу, через серебряно-росистый луг, вверх по ступенькам позади террасы и, через садовую калитку, к задней двери.
Спящий, надежный дом принял ее. Он был похож на старого, степенного человека, который перенес много испытаний и обрел опыт. «Не обращай на них внимания, – словно говорил он, кивая головой (а есть у дома голова?) в сторону оставшихся за спиной лесов. – Они-то не внесли никакого вклада в цивилизацию. Я – другое дело: я создан человеком, и я не то что они. Твое место здесь, дитя мое. Устраивайся поуютнее».
Дебора поднялась обратно наверх, в свою спальню. Здесь ничто не переменилось. Все то же самое. Подойдя к открытому окну, она увидела, что леса и луг как будто совсем не изменились с того момента – бог знает сколько времени тому назад, – когда она стояла здесь, решая, идти ли к пруду. Единственная перемена случилась в ней самой. Возбуждение ушло, напряженность – тоже. Даже ужас тех последних мгновений, когда испуганные ноги принесли ее к дому, казался ненастоящим.
Она задернула шторы, совсем как это сделала бы бабушка, и забралась в кровать. Ее ум был занят сейчас практическими трудностями – как объяснить, почему матрас и коврик оказались около пруда. Уиллис может найти их и сказать дедушке. Ощущение своей подушки и своего одеяла ее успокоило. Обе эти вещи были привычны. И усталость тоже: это была обычная телесная боль – такая бывает, если слишком много прыгать или играть в крикет. Вопрос, однако, в том – и последним осознанным усилием мысли было решено отложить его решение до утра, – что реально? Безопасный дом или тот тайный мир?
Назад: Пруд
Дальше: 2