Книга: Синие линзы и другие рассказы (сборник)
Назад: 6
Дальше: 8

7

Со свинцовой тяжестью на сердце я взошел на борт и тут же чуть не потерял равновесие – наш отвратительный механик переключил мотор на полную мощность. Чтобы не упасть, я ухватился за его обезьянью руку, и он усадил меня рядом с собой, одновременно настолько открыв дроссель, что я испугался за свои барабанные перепонки. Мы с устрашающей скоростью неслись через лагуну, с таким грохотом ударяясь днищем о поверхность воды, что всякий раз наше судно едва не разваливалось пополам; водяные стены, вздымавшиеся у обоих бортов, не оставляли ни малейшей надежды увидеть изящество и краски Венеции.
– Нам обязательно надо ехать так быстро? – изо всех сил крикнул я, чтобы быть услышанным через оглушительный рев мотора.
Мерзкий тип осклабился, обнажив золотые коронки, и крикнул в ответ:
– Мы поби-иваем все рекорды. Это самый мощный катер в Венеции.
Я покорился судьбе. Я не только не был готов к подобному испытанию, но и не оделся соответствующим образом. Мой темно-синий пиджак был уже весь забрызган соленой водой, а штанины перепачканы машинным маслом. От шляпы, которую я купил, чтобы защититься от солнца, не было никакой пользы. В чем я нуждался, так это в авиационном шлеме и защитных очках. Покинуть мое ничем не защищенное место и проползти в кабину означало бы подвергнуть немалому риску мои конечности. Помимо прочего, у меня развилась бы клаустрофобия, а шум в замкнутом пространстве был бы еще сильнее. Мы все неслись вперед и вперед, в направлении Адриатического моря, раскачивая на оставляемых нами волнах каждое судно в пределах видимости, когда, дабы продемонстрировать свое мастерство рулевого, сидевший рядом со мной монстр принялся выписывать огромные круги, стараясь попасть на нами же оставленный след.
– Смотрите, как он по-однимается, – гаркнул он мне в самое ухо, и мы действительно поднялись, да на такую высоту, что при мысли о грохоте, с которым мы низвергнемся вниз, в животе у меня все перевернулось, а водяная пыль, из которой мы не успели выскочить, попала мне за воротник и потекла по спине. На носу катера, с развевающимися на ветру волосами и наслаждаясь каждым мгновением этого безумного полета, стоял Ганимед, морской дух, радостный и свободный. Он был моим единственным утешением, и лишь то, что я видел, как он стоит там, время от времени оборачиваясь и улыбаясь, помешало мне приказать немедленно возвращаться в Венецию.
Когда мы прибыли на Лидо – поездка туда на vaporetto довольно приятна, – я не только промок, но и оглох в придачу: объединенные усилия воды и рева мотора успешно заблокировали мое правое ухо.
Весь дрожа, я молча ступил на берег и почувствовал острое отвращение, когда этот тип фамильярно взял меня за руку и повел к ожидавшему нас такси; Ганимед скользнул на переднее сиденье рядом с водителем. «Куда теперь?» – спросил я себя. Как пагубно рисовать в фантазии картину дня. В соборе, во время мессы, я видел, как вместе с Ганимедом схожу с небольшого, покойного судна, управляемого кем-то незаметным, и мы не спеша идем в маленький ресторан, который я присмотрел в мой прошлый приезд. Как восхитительно, думал я, сидеть с ним за угловым столиком, выбирать меню, смотреть на его счастливое лицо, видеть, как оно постепенно розовеет, возможно от вина, слушать, как он рассказывает о себе, о своей жизни, о ворчливой матери, о маленькой сестренке. Потом, за ликером, он будет строить планы на будущее в случае, если письмо моему лондонскому начальнику возымеет последствия.
Ничего подобного не произошло. Такси резко затормозило перед современным отелем, выходившим на купальный пляж Лидо. Несмотря на поздний сезон, везде кишел народ, и мерзкий тип, очевидно знакомый с метрдотелем, стал через говорливую толпу прокладывать путь в душный ресторан. Идти за ним по пятам было само по себе достаточно неприятно, из-за пылающей оранжевой рубашки он сразу бросался в глаза, но худшее было впереди. Вокруг большого стола в центре зала сидела куча жизнерадостных итальянцев, разговаривавших на пределе своих голосовых связок; при моем появлении они все как один поднялись и отодвинули стулья, освобождая место. Крашеная блондинка с огромными серьгами в ушах, источая запах духов, обрушила на меня поток итальянских слов.
– Моя сестра, signore, – сказал тип. – Она вас приветствует. Она не говорит по-английски.
Неужели это мать Ганимеда? А полногрудая молодая женщина с ярко-красными ногтями и звенящими браслетами – его маленькая сестренка? У меня закружилась голова.
– Это великая честь, signore, – пробормотал Ганимед, – что вы приглашаете мою семью на ланч.
Я сел, чувствуя, что потерпел поражение. Я никого не приглашал. Но от меня уже ничего не зависело. Дядя – если он действительно дядя, этот тип, этот монстр, – раздавал всем меню размером с плакат. Метрдотель угодливо согнулся перед ним пополам. А Ганимед… Ганимед улыбался в глаза какому-то отвратительному кузену с волосами ежиком и подстриженными усами, который пухлой смуглой рукой изображал движение катера по воде. Я в отчаянии повернулся к типу.
– Я не ожидал такого количества гостей, – сказал я. – Боюсь, я не взял с собой достаточно денег.
Он прервал разговор с метрдотелем.
– Не беспокойтесь… не беспокойтесь… – сказал он, беззаботно махнув рукой. – Предоставьте счет мне. Потом мы все уладим.
Потом уладим… Прекрасно. К концу этого дня я уже ничего не смогу уладить. Передо мной поставили огромную тарелку лапши, залитой густым мясным соусом, и я увидел, что мой бокал наполняется тем особым сортом бароло, которое, будучи принято днем, означает верную смерть.
– Вам весело? – спросила сестра Ганимеда, прижимая мою ногу туфлей.
Через несколько часов я оказался на пляже, по-прежнему между ней и ее матерью: переодевшись в бикини, они, как две морские свиньи, лежали по обеим сторонам от меня; тем временем кузены, дядюшки и тетушки, крича и смеясь, плескались в море и снова возвращались на пляж, а Ганимед, прекрасный, как ангел небесный, восседал перед невесть откуда взявшимся проигрывателем, бесконечно прокручивая долгоиграющую пластинку, которую он купил на мою тысячу лир.
– Мама очень хочет поблагодарить вас, – сказал Ганимед, – за то, что вы написали в Лондон. Если я поеду, то она тоже приедет туда с моей сестрой.
– Мы все поедем, – заявил его дядя. – У нас будет одна большая компания. Мы поедем в Лондон и подожжем Темзу, как у вас говорят.
Наконец это закончилось. Последнее купание в море, последний удар красной туфли сестры, последняя бутылка вина. Голова у меня раскалывалась, и меня буквально выворачивало. Родственники по одному подходили пожать мне руку. Мать обняла меня, рассыпаясь в благодарностях. Никто из них не собирался сопровождать нас на катере в Венецию и продолжать веселье там – вот единственное утешение, которое мне оставалось под конец этого злополучного дня.
Мы поднялись на катер. Заработал мотор. Мы отчалили. Не такое возвращение рисовал я в своем воображении – спокойное, беспечное возвращение по гладкой воде, Ганимед около меня, за время, проведенное в обществе друг друга, нас уже связывает иная, новая близость, солнце склоняется к горизонту и превращает остров – Венецию – в сплошной розовый фасад.
Примерно на полпути я увидел, что Ганимед возится с веревкой, сложенной на корме нашего судна, а его дядя, снизив скорость, оставил управление и помогает ему. Нас стало покачивать из стороны в сторону, что вызвало у меня легкую тошноту.
– Что сейчас будет? – крикнул я.
Ганимед откинул волосы с глаз и улыбнулся.
– Я встану на водные лыжи, – сказал он. – Я последую за вами в Венецию на водных лыжах.
Он юркнул в кабину и тут же вышел из нее с лыжами. Дядя и племянник приладили веревку, затем Ганимед сбросил рубашку и шорты. Он стоял выпрямившись – маленькая бронзовая фигурка в плавках.
Его дядя кивком подозвал меня.
– Вы сядете здесь, – сказал он. – Вы травить веревку вот так.
Он закрепил веревку на швартовой тумбе и сунул ее конец мне в руки, затем бросился к месту водителя и включил мотор. Раздался оглушительный рев.
– Что вы имеете в виду? – крикнул я. – Что я должен делать?
Ганимед был уже в воде и закреплял лыжи на голых ступнях, как вдруг – совершенно невероятно – он рывком выпрямился и катер двинулся. Дядя нажал на клаксон, и судно, набирая скорость, помчалось вперед. Веревка, закрепленная на швартовой тумбе, натянулась, я крепко держал ее конец, а за кормой на фоне исчезающего вдали Лидо четко вырисовывалась маленькая фигурка Ганимеда, неколебимо, как скала, стоявшего на своих танцующих лыжах.
Я сидел на корме и наблюдал за ним. Он вполне мог бы быть возничим колесницы, а его лыжи беговыми конями. Его вытянутые вперед руки держали путеводную веревку, как руки возничего держали бы вожжи; когда мы свернули раз, другой, он, изгибаясь всем корпусом, повторял наш курс, поднимал руку в знак приветствия и на лице его играла улыбка торжества.
Море было небом, водная зыбь – клочьями облаков, одному Богу известно, какие метеоры мы разогнали и рассеяли – этот мальчик и я, – взмывая к солнцу. Я знаю, что иногда нес его на плечах, иногда он ускользал, а однажды мы оба словно ворвались в жидкий туман, и был он ни морем, ни небом, но светящимися кольцами, окружающими звезду.
Когда катер снова лег на курс, он сделал мне знак рукой и показал на веревку, укрепленную на швартовой тумбе. Я не знал, что он имел в виду: надо ли мне натянуть веревку или, наоборот, ослабить, и я сделал совершенно не то – резко дернул, и он тут же потерял равновесие и упал в воду. Он, наверное, поранился, поскольку я видел, что он даже не пытается плыть.
– Остановите мотор! Дайте задний ход! – взволнованно крикнул я его дяде.
Конечно же, надо было совсем остановить катер. Дядя вздрогнул и, не видя ничего, кроме моего испуганного лица, дал задний ход. От резкого толчка я упал, а когда снова поднялся на ноги, мы были почти над самым мальчиком. Под кормой была мешанина из бурлящей воды, перепутанной веревки, расщепленного дерева, и, наклонившись за борт, я увидел стройное тело Ганимеда, затянутое лопастями винта, и его ноги, превратившиеся в сплошное месиво; я наклонился, чтобы вытащить его. Я вытянул руки, чтобы схватить его за плечи.
– Следите за веревкой, – крикнул его дядя, – вытащите ее!
Он не знал, что мальчик был рядом с нами, под нами, что он уже выскользнул из моих рук, которые всеми силами старались его удержать, что уже… О боже, уже… вода начинала окрашиваться в красный цвет от его крови.
Назад: 6
Дальше: 8