Книга: Не тычьте в меня этой штукой
Назад: 8
Дальше: 10

9

Замрет ли нынче он? Или вперед
Неумолимо шаткий шаг направит свой,
Топча вульгарные препоны? И падет
Тростник под его зверскою пятой,
Когда слепая воля, древний род
Погонит его солнечной тропой
Исполнить волю жизни, пока лед
Собою пажить крепко не скует.

«Два поэта из Круазика»
А вы знаете, утром мне принесли чашку чаю – и велли-коллепного притом. Если б еще вспомнить название отеля, я бы вам его сообщил.
После чего меня угостили этаким восхитительно скрупулезным американским завтраком – сплошь свежая грудинка, оладьи и сироп, – и мне он вообще-то не понравился.
Я спустился на подъемнике (!) в гараж поинтересоваться самочувствием «роллза», который, судя по всему, ночь провел в неге. Буроватый малый не устоял и вымыл-таки ему окна – но лишь мыльной водой, как он поклялся, и я его помиловал и отстегнул ему от своих щедрот. Десять минут спустя я уже сидел в гигантском таксомоторе, причем – кондиционированном, нанятом на весь день за пятьдесят долларов; сумма выглядит невообразимо огромной, я знаю, но деньги здесь кошмарно мало стоят, вы удивитесь. Потому что их так много, понимаете?
Таксиста звали, судя по всему, Брат, а у него отчего-то сложилось ощущение, что мое имя – Дед. Я дружелюбно объяснил, что вообще-то оно – Чарли, но он ответил:
– О как? Ну что, оч приятно, Дед.
А через некоторое время я уже и сам не возражал – то есть, в чужом монастыре все-таки, а? – и вскоре он уже возил меня по всем достопримечательностям Вашингтона, не щадя ни единой. Удивительно изящный и величественный город, хотя выстроен преимущественно из задрипанного известняка; я наслаждался каждой минутой. Неимоверная жара темперировалась приятным бризом, трепавшим хлопковые платьица девушек самым притягательным манером. Как только ухитряются все американские девушки разживаться такими аппетитными ногами: округлыми, гладкими, выносливо стройными? И если уж об этом зашла речь, почему у них у всех такие изумительные титьки? Крупнее, готов признать, чем нам с вами нравится, но все равно восхитительные. Когда мы остановились у светофора, дорогу перед нами перешло особо упитанное юное существо – ее ошеломительный бюст при каждом шаге подскакивал дюйма на четыре.
– Честное слово, Брат, – сказал я Брату, – что за бесспорно чарующее создание!
– Эт что ль дамочка сисястая? Не-а. В койке они как бы расплываются навроде лопнувшей глазуньи, только здоровые.
Мне от мысли об этом несколько поплохело. Брат затем перешел к изложению своих личных вкусов в подобных вопросах, – которые я счел пленительными, но до определенной степени диковинными.
Предполагалось – с некоторой долей истины, причем, – что работы Ван Дейка генуэзского периода представляет собой лучшую коллекцию портретов на свете. Я пришел к подобной точке зрения сам в Вашингтонской Национальной галерее: пока не увидите их «Клелию Каттанео», едва ли можно утверждать, будто вы что-то видели вообще. Только в Галерее я задержался около часа: невозможно впитать много искусства сопоставимого богатства и красоты за один присест, а я намеревался взглянуть лишь на одного конкретного Джорджоне. Будь у меня время – не торопи меня этот лютый сержант, Смерть, со своим ордером, – я развернул бы перед вами историю-другую, но такие броски уже не засчитываются.
Вынырнув, уже полупьяный от неразборчиво смешанного искусства, я распорядился, чтобы Брат доставил меня в типичный салун для низов среднего класса, где можно глотнуть холодного пива и откусить кусочек ланча.
У входа Брат с сомнением оглядел меня – снизу вверх и обратно – и предположил, что нам следует подыскать что-нибудь «пофасонистей».
– Чепуха, дорогой мой Брат, – стойко вскричал я. – Это обычное здравое облачение – или прикид – английского джентльмена, следящего за модой, который собирается нанести визит Посланнику своей державы «ин партибус», и я уверен, что добропорядочной вашингтонской публике это известно. Как доблестно провозгласил сэр Тоби, «в одежке сей пристойно пить, а стал-быть – ив сапогах». Веди меня.
Брат пожал плечьми – так выразительно умеют делать только эти парни, – и должным образом повел. Он был весьма габаритен и на вид крепок, но люди все равно немного таращились: обряжен он был, вероятно, отчасти непринужденно, как это часто случается с таксистами, я же, как уже было сказано, был одет в аккурат к собеседованиям с послами, коммерческими банкирами и прочими сановниками. В Англии никто бы и не отметил контраста меж нами, но в Америке о демократии не имеют ни малейшего представления. Странно, нет?
Ели мы в некоем стойле или же кабинке – вроде старомодных лондонских забегаловок, только хлипче. У меня стейк оказался вполне милым, но до стеснения огромным; походил на поперечное сечение всего быка. К своему я заказал салат, а вот Брат – картофелину, да еще какую: непомерный клубень, взращенный, как он сказал, на равнинах Айдахо. У меня осталось, наверное, унций десять стейка, и Брат вполне хладнокровно велел официанту (его тоже звали Дед) завернуть их «для собачки», а официант и бровью не повел, хотя оба они прекрасно знали, что остатки эти пойдут сегодня миссис Брат на ужин. Стейк в Вашингтоне ужасно дорогой, как вы, осмелюсь заметить, знаете.
Возможно, Брат обставил меня по съеданию стейков, но я побил его в питии выпивки. У них там имеется нечто, смутно называемое «хайбол», – к оному и перешли мы сразу после пива; в занятии этом он мне был не ровня, я далеко его превзошел. Фактически он взирал на меня с каким-то, я бы сказал, уважением. Полагаю, на некоей стадии я пригласил его пожить у меня в Лондоне; по крайней мере, точно помню, что собирался.
Когда мы направились к выходу, тропу мне шатко заступил какой-то тип фиглярской наружности и вопросил:
– Тыэтачё, сихопат какой иличё? – на что я ответил панибратской фразой, почерпнутой у Брата же: он использовал ее для общения со своим собратом-таксистом в первой половине дня. А именно:
– Ай, свистни в дупель, там тоже дырка! – («Радость человеку в ответе из уст его, и как хорошо слово вовремя!» Притчи, XV:23.)
К моему смятению и замешательству, пьяный малый оскорбился, ибо очень жестко ударил меня в лицо, отчего нос мой обильно проистек кровью по всему фасаду моей рубашки. Раздосадованный сим, боюсь, я ответил обидчику тем же.
Служа в одном из подразделений «подколок и кинжалов» в войну – да, Вторую мировую войну, цыпочки мои, – я прошел такой курс самообороны без оружия, знаете, и страшное дело – весьма преуспел, хотя по виду моему и не скажешь.
Я вогнал пятку своей ладони ему под нос – это гораздо эффективнее обычной зуботычины, – затем носком пырнул его в причиндалы и, когда он вполне объяснимым манером согнулся пополам, двинул коленом в то, что осталось от его бедной физиономии. Он как бы рухнул – что естественно в данных обстоятельствах, – а я в качестве меры предосторожности прошел ему по обеим рукам, через него переступая. Что тут сказать – он же первым меня ударил, как, я уверен, он и сам с готовностью бы признал. Брат, неимоверно впечатленный увиденным, выволок меня наружу, прочь из разразившегося аплодисментами салуна – партера, лож и галерки. Падший старина тут не популярен, вне всякого сомнения. В таксомотор я забрался почти без труда, хотя руль снова переметнулся на другую сторону.
Все посольские симпатяги возненавидели меня с первого взгляда – мерзкие кексики, – однако провели к Послу, считайте, без промедления – но не считайте ту задержку, что подкрепила бы их важность в их же собственных глазах. Посол меня принял без пиджака – поверите ли? – и он тоже, судя по наружности, не слишком меня полюбил. Мои учтивые старосветские приветствия были восприняты с тем, что я способен описать лишь как «кряк».
Надо понимать, что обычному потребителю практичнее всего подразделять Послов на два класса: худосочных, которые склонны к учтивости, хорошим манерам и приветливости; и мясистых, которые всем этим не являются. Его нынешнее Превосходительство явно подпадало под вторую категорию: обширное мурло все в складках жира, исчерчено люэсом и побито прыщами, чирьями и лопнувшими сосудиками настолько, что напоминало контурную карту Троссахсов. Огромный зоб цвета чернослива привольно болтался под этим мурлом, и Его Превосходительство орошало его слюной при разговоре. Я не смог отыскать в своем сердце любви к нему – вероятно, бедняга был назначенцем лейбористов: его коридоры власти вели к одной лишь двери – с буквой М.
– Я не стану шибаться по кустам, Маккабрей, – прокрякал он. – Вы, бесспорно, человек ужасный. И вот мы здесь пытаемся представить образ Великобритании как добела раскаленной технологической державы, готовой состязаться на современных условиях с любой страной реактивного века, а вы – вы разгуливаете по Вашингтону в костюмчике Берти Вустера, как будто вас придумала Комиссия по туризму для рекламы «Исконно Британскiхъ Железныхъ Дорогъ».
– Скажите-ка, – сказал я, – а вот эту последнюю часть вы произнесли изумительно.
– Более того, – не унимался он, – ваш смехотворный котелок помят, ваш абсурдный зонтик погнут, вся рубашка в крови, и у вас фингал под глазом.
– Видели бы вы второго приятеля, – жизнерадостно прощебетал я, но это не возымело действия. Он уже оседлал своего конька.
– Тот факт, что вы, вполне очевидно, пьяны, как мартышка шарманщика, никоим образом не извиняет человека ваших лет… – Вот это уже злонамеренно. – …который одет и ведет себя, как беглец из приюта для спившихся артистов мюзик-холла. Немногое известно мне о причинах вашего появления здесь, и больше я знать не желаю. Меня было попрошено оказывать вам содействие при возможности, но подобных распоряжений я не получал: можете быть уверены, что содействовать вам я не стану. Могу предложить вам единственный совет – не обращайтесь в это Посольство за помощью, если и когда вы преступите закон Соединенных Штатов, ибо я без малейших сомнений откажу вам в признании и порекомендую немедленное ваше заключение в тюрьму и последующую за ним депортацию. Если вы свернете направо при выходе из этого кабинета, перед вами окажется Канцелярия, где вам выдадут квитанцию за сданную «Серебряную Гончую» и временный гражданский паспорт в обмен на дипломатический, который выдавать вам не следовало с самого начала. Всего наилучшего, мистер Маккабрей.
С этими словами он принялся мрачно подписывать письма или что там послы мрачно подписывают, когда желают, чтоб вы ушли. Я поразмыслил, не стошнить ли мне ужасным образом прямо ему на стол, но побоялся, что он меня объявит Недееспособным Британским Подданным не сходя с места, и просто подчеркнуто вышел из кабинета – ив порядке ухода своего не задерживался. Но, выйдя, свернул налево, что привело меня в резервацию машинисток, сквозь которую я прошествовал учтиво, покручивая в руках зонтик и насвистывая первые строфы «Элси, покажи свои штанишки».
Брата я обнаружил спящим на парковке, и он отвез меня в ближайший салун – а фактически, и не в один. В частности, помню особенное заведение, в котором дородная бабенка снимала с себя под музыку одежду, одновременно танцуя на барной стойке в пределах моей досягаемости. Прежде мне не доводилось видеть экдисиасток: к концу представления на ней остался наряд из семи бусин, четыре из которых были каплями пота. Мне кажется, именно из этого заведения нас выставили.
Я знаю, что отправился на боковую, но должен признать, что подробности несколько расплывчаты: я даже не уверен, что почистил зубы.
Назад: 8
Дальше: 10