Книга: После нас
Назад: Без воды и без сна в этом поле весна, в пустоте грязь и мрак, впереди только мак
Дальше: Если бы кладбище заговорило…

Братья

…Истории, подобной той, что я сейчас описываю, в Афганистане можно услышать на каждом шагу. Развязанная нами в 1979 году война — не признаваемая уже на протяжении 30 лет ошибка КПСС — принесла людям, жившим в этой стране, неисчислимые беды. Смерть стала каждодневным спутником этих изгоев мира, существующих в том месте земли, хуже которого может быть только ад. Но эта история, рассказанная пуштуном Амид Голем, запала мне в душу надолго, если не навсегда. В ней, как в капле воды, отражается масштаб катастрофы, к которой пришел Афганистан в 90-х годах, гражданской войны, к которой привела страну Саурская революция и неуклюжая попытка СССР сделать это государство проводником своей политики в регионе. Это история пуштуна из очень знатной семьи, человека, прадед которого командовал войсками Амануллы Хана — афганского эмира, подписавшего договор о дружбе с вождем мирового пролетариата Лениным. История человека, растерявшего своих родственников, еще очень крепкого, но больного мужика, повидавшего на своем веку столько, сколько не выпадет и на десяток лет считающих себя несчастными людей. Он курит гашиш.
Дауд Пирзад, брат Амид Голя, который приехал в Афганистан впервые за долгие годы из Голландии, гражданином которой он стал после долгих мытарств, оказался очень крепким и спортивно сложенным человеком. Когда я впервые встретил его в кабульском районе Шахре-нау, то не поверил, что когда-то у этого человека сохла рука, которую вылечили в Кабуле советские военные хирурги. Дед Дауда по отцовской линии — маршал Пир Мохаммад Хан занимал высший военный государственный пост в правительстве монарха и падишаха Афганистана Амануллы Хана. Он был героем англо-афганской войны, заместителем тогдашнего министра иностранных дел Махмуда Тарзи. Во времена правления монархов Надир-шаха и Захир-шаха он также занимал самые важные посты в правительстве, одновременно был наместником в разных афганских провинциях. До сих пор в разных афганских городах есть улицы, названные в его честь. По материнской линии дед Тахт Пата-Хан также был маршалом. Он воспитывался и вырос вместе с детьми Захир-шаха. Пата-Хан подписывал мирный договор с Англией после окончания последней англо-афганской войны, и памятник ему стоит в центре Кабула. Позже он был убит в результате дворцовых интриг и похоронен в мавзолее Надир-шаха, рядом с монархом, которому служил верой и правдой. До Апрельской революции отец Дауда командовал военным гарнизоном в Баграме. После прихода к власти диктатора Хафизуллы Амина многие родственники Дауда были арестованы и пропали без вести. В то время это могло означать одно — что их расстреляли. Родителей Дауда душманы убили за то, что они лечили своего сына в советском военном госпитале. Из всей семьи остались только сам Дауд, живущий сейчас в Нидерландах, да его родной брат, который обитает вместе с женой и двумя маленькими сыновьями в районе Карте Парван афганской столицы.
Занимающийся бизнесом и пишущий книги, очень умный и целеустремленный Дауд прошел огонь, воду и медные трубы в СССР. В тяжелые 90-е годы он был ранен нашими отморозками в одной из «разборок», но не уронил честь бригады, уничтожив одного из «братков» в перестрелке. Когда я опаздывал на встречу в Шахре-нау, он мне звонил несколько раз, и я понял, что чувствует он себя на улицах некогда родного ему города более чем неуютно. Вырвавшись из автомобильной пробки, я подъехал на бывший «зеленый базар», где в свое время отоваривались наши военные советники и офицеры 40-й армии, и вышел к месту встречи, распознав в хорошо одетом человеке явно «не здешнюю» птицу, с которой нищие уже пытались урвать подаяние. Мы обнялись, хотя были знакомы только заочно и только по Интернету. Но переписывались мы с ним столько, что казалось, знаем друг друга уже целую жизнь. К огорчению попрошаек, мы сразу нырнули в расположенный поблизости с «кожаной лавкой» ресторан, который стоял там еще с конца 70-х годов. Это было очень интересное место, расположенное прямо рядом со следственным изолятором Главного управления национальной безопасности Афганистана, которое в наши времена называлось Службой государственной информации — ХАД, а еще раньше АГСА. Названия органа контрразведки менялись в соответствии с требованиями эпох, но сами объекты не исчезали. И изолятор, и ресторан только время от времени меняли хозяев и посетителей, честно выполнявших свой долг. В одном месте изощренно пытали, в другом вкусно кормили. Обедая там, я часто думал о превратностях судьбы и от мрачных мыслей иногда наливал себе из чайника водки, смешанной с кока-колой.
Отличительной чертой этого заведения для гурманов являлась его относительная безопасность — КПП ГУНБ находилось оттуда в 50 метрах, а там стояли вооруженные до зубов люди, частью бывшие душманы, а частью бывшие революционеры. И хотя раньше они с остервенением уничтожали друг друга, в наши дни уже не испытывали друг к другу ненависти и злобы. Воистину время — лучший лекарь. В случае чего можно было просто быстро добежать до КПП, да и за машиной, стоящей у ворот ресторана, охранники СИЗО наблюдали тщательно и при том бесплатно. Мы заказали очень вкусное местное блюдо «кабарга» — жареную баранью вырезку на косточке. Когда незаметно разлили по первой, к нам подошел бача-официант и сказал, что хозяин разрешает нам пить и бутылку можно не прятать в сумке, только ее не афишировать, чтобы не обиделись другие гости, если сюда придут. Вот так, все незаметное тебе самому в Афганистане оказывается очень заметным со стороны. За обедом долго говорили о жизни, строили планы мероприятий на неделю, которую Дауд хотел провести на родине. Договорились поехать в его родовой дом, построенный руками отца, посетить лагерь беженцев и просто побродить по городу, который он постигал только по своим детским воспоминаниям: мой «подопечный» покинул страну еще ребенком.
Наш визит в лагерь беженцев оставил Дауда в смущенном состоянии, хотя он предварительно договорился с главой местной общины, чтобы все происходило чинно. Поначалу так и было, но потом мужики начали выпрашивать деньги. Меня это всегда злило и даже бесило: крепкие парни вместо того, чтобы заняться делом, жили на милостыню, подавая дурной пример своим детям. Но в этом лагере не было пуштунов, которых загнала в Кабул война, и их родных из кишлаков. Тут прозябали таджики из долины Панджшир, поэтому и порядка тут было несравненно меньше. За пару лет до этого я был в лагере беженцев, где жили выходцы из Гельменда. Все взрослые были на работе, охраняли лагерь и поддерживали в нем чистоту и порядок мальчишки, с трудом понимавшие персидские слова. Поразило тогда их стоическое достоинство, с которым они переносили невзгоды. Эти маленькие пуштуны в отличие от таджиков ничего не выпрашивали и даже отказывались брать еду и деньги. А тут с Даудом мы еле убрались без того, чтобы не понести потерь. Благодарные нищие опять разорвали куртку, на этот раз Дауду, и поцарапали машину, когда мы приехали раздать им в праздник Курбан-байрам сухое молоко. Всякое бывает, но в том конкретном случае русский и пуштун стояли твердо, вместе, спиной к спине, отбиваясь от наседавшей толпы.
Почему пуштуны так разительно отличаются от таджиков, спросите вы? Потому, что они живут по своим понятиям, которые сведены в кодекс чести «Пуштунвали». Такого кодекса нет ни у одного другого народа, населяющего Афганистан. В свое время наши солдаты столкнулись с этими понятиями, не зная страны, в которую пришли. В ту пору юг и восток Афганистана были самыми «убойными» районами ДРА, где русские схлестнулись с пуштунами. Перехлестнулись «понятия», никто не хотел уступать друг другу, и противники бились. Пуштунов определенно стоит уважать за то, что они горды и сильны духом. Да, порой люди, живущие в пуштунских деревнях, самобытные, я бы даже сказал, первобытные. Они бывают кровожадными и не очень, но почти всегда диковатыми. Они не хотят меняться и не делают этого, противостоя иудейской и западной философии развития общества. Она об них просто обломалась. Живя по родоплеменным установкам, полученным от своих дедов и отцов, пуштуны оказались поразительно живучи на фоне более слабых и вымирающих в трудных обстоятельствах национальных меньшинств. Таджик и узбек вряд ли поселятся там, где компактно проживают пуштуны и хазарейцы. Последние не любят друг друга, но уважают за силу духа и способность сражаться. Удивительный симбиоз пуштунов и хазарейцев существует в провинции Газни, где они живут замкнутыми общинами, но рядом друг с другом. Там не встретить представителей других народов: пуштунский оплот талибов не допускает этого, но терпит хазару, отличающуюся смелостью в бою и большим трудолюбием.
Если сложить время в квадрат, то Дауд за несколько дней своего пребывания на исторической родине насмотрелся всякого, а потому мы и решили перевести дух в компании его брата и обсудить увиденное в его родовом «имении». Когда Амид Голь открывал бутылку водки, я обратил внимание, что его руки обожжены «браслетами». Все просто, сказал он. Эти суки-моджахеды силой заставили нас собраться на горе Тапа-е Шахидан, формируя ополчение. Сказали, что выдадут оружие. Но наступление талибов происходило столь скоротечно, что никто не успел раздать собравшимся автоматы. Через пять минут после общего сбора на гору пожаловали представители новой власти и принялись «валить» безоружных людей без разбора. Чем отличился Амид Голь, которого не убили? Какому-то бородачу-талибу захотелось покушать, и он, перезаряжая автомат, спросил у толпы: «Тут пекари есть?» Погибший через пару минут паренек толкнул Амида в спину — иди, мол, это твой шанс. Амид вышел вперед и остался жив. Так как на самом деле он не умел прилеплять лепешки к стенам тандура, то сильно обжигался, запястья его рук превратились в кровавые браслеты, ставшие его украшением на всю оставшуюся жизнь. Амид Голь подробно рассказывал, что происходило при уничтожении «гражданского ополчения», которое насильно согнали на Тапе-е Шахидан. Автоматы у талибов перегревались, убийцы время от времени отдыхали. Но с пуштунами все-таки говорили. Как-никак родное сердце. Кто-то выяснил, что Амид правнук главнокомандующего войсками, побившего англичан, и его отставили в сторону. Так он остался жить и пек для талибов хлеб.
Описывать пуштунское застолье в родовом поместье Пирзадов я не буду — люди, прошедшие Афганистан, хорошо знают, что такое настоящее афганское гостеприимство. Скажу лишь, что, помимо прочего, супруга Амида приготовила нам «ду пияза» — блюдо для почетных гостей. И она сама зашла потом к нам в комнату в повязанной на голове косынке, вместе с двумя сыновьями. Мы долго пили чай, говорили, и я запомнил многое из того, что они мне рассказали о войне после «шурави».
…Афганская столица просыпается затемно, еще до первых криков муэдзинов, которые сегодня, к моему глубокому сожалению, уже не поют с минаретов мечетей, а предпочитают заводить магнитофонные записи с наставлениями пророка Мухаммеда, транслируя их спящим через громкоговорители. Утро начинается с едва уловимого запаха горящих дров, который становится с каждой минутой все сильнее. Это булочники раскочегаривают свои тандуры, готовясь к выпечке совсем постных, но до безумия ароматных пшеничных лепешек. «Нан» или «додый» — кто как из «шурави» на всю жизнь запомнил название этого вкусного пресного афганского хлеба. А у меня была возможность не просто вспомнить, а пойти да купить, взять лепешку в руку, оторвать хрустящую корочку и положить в рот, вспомнив при этом лихую революционную молодость. Дыму тандуров обычно сопутствует ранний рассвет, разгоняющий стаи бездомных собак, ставших настоящим бедствием Кабула. Четвероногие «братья», к которым афганцы относятся с прохладцей, частенько нападают на людей, в том числе детей — самых ранних афганских птах, спешащих в школу уже в шесть утра. Стайки маленьких девочек в белых платочках на головах с ранцами за спиной стараются перещебетать воробьев, налетающих на местные помойки словно саранча. Они улыбаются и смеются, и от этого на душе становится одновременно радостно и печально. Радостно от того, что это маленькие дети, живущие в своем розовом веселом мире иллюзий, и печально от того, что скоро эти иллюзии для них закончатся. Они повзрослеют, наденут на головы чадру и уйдут в непростой безрадостный мир афганских женщин, вырваться из оков которого хватает воли и возможностей лишь единицам.
Постепенно улицы заполняются привычным утренним шумом — яростным «тявканьем» клаксонов машин, криками ишаков, скрипом телег и воем сирен машин полиции. Полицейские куда-то торопятся спозаранку, значит, что-то нехорошее уже произошло, и сейчас они будут с этим разбираться. По Кабулу приятно ездить и ходить пешком только ранним утром, когда добрая половина населения города еще спит, а «злая» уже спит. Днем и вечером — это ад автомобильного произвола и душегубка, наполненная сизым дымом выхлопных газов, заставляющая кашлять не переставая. А встретить первые утренние часы в южном предместье столицы Карте Парван, где начинается дорога на провинцию Логар, с его крепкими старинными домами военных и полуразрушенными мазанками крестьян, парикмахерскими, магазинчиками и почти первобытными дуканами, — это дорогого стоит. Но только для тех, кто считает Афганистан своим вторым домом и кто провел там большой отрезок своей жизни.
До начала Саурской революции и даже все десять лет ее «победы» представители различных национальностей уживались в Кабуле довольно мирно: национальный вопрос если и стоял на повестке дня, то был одним из второстепенных. Но, как оказалось, всех «примиряли» лишь сносные экономические условия жизни, исчезновение которых поделило афганское общество четко, быстро и бесповоротно на замкнутые национальные группы, пытавшиеся превалировать в борьбе за существование. Так было в 1992 году, когда к власти пришли «воины джихада», а прокоммунистический режим, успешно отражавший все атаки бандитов целых три года, из-за предательства Ельцина оставшись без боеприпасов и авиакеросина, рухнул. Сейчас не принято вспоминать узбекский «беспредел» в Кабуле в начале 90-х годов, которые стали для афганского столичного города еще более «лихими», чем для Москвы. Как-никак, а вождь узбекских военизированных формирований генерал Дустум помог тогда эвакуироваться работникам российского посольства, предоставив им свои самолеты для вылета в Мазари-Шариф. Но афганцы-то не россияне.
…Пуштун Амид Голь, живущий со своей семьей в старом восточном районе Кабула, построенном еще во времена президента Дауда, с ужасом и горечью вспоминал те дни. Когда, прервав ужин, мы вышли перекурить во внутренний двор домовладения, толстяк, пыхнув чарсом, начал прокручивать в голове ролики незабываемых «мультфильмов», называя ад правления талибов детскими шалостями по сравнению с тем, что здесь творило дикое узбекское воинство. По словам Амида, поначалу здесь по праву сильного квартировались моджахеды-пуштуны, с которыми можно было ужиться, но Кабул был не резиновый, домов на всех не хватало, и узбеки предприняли наступление на Карте-е Парван, начав обстреливать «мирняк» из гаубиц и комплексов БМ, захваченных у правительственной армии.
— Когда моджахеды-пуштуны стали отступать, многие жители, прихватив скарб, стали спешно отходить вместе с ними в центр города. Мне идти было некуда — это мой родовой дом, построенный руками отца, где я воспитывался мамой вместе с братьями. Идти в горы с маленькими детьми я не мог, — рассказывал Амид Голь. — Поначалу мы всей семьей спрятались в подвале дома и забаррикадировались. Те пуштуны, которым не удалось скрыться от узбеков, почти все были перебиты. Узбекская молодежь насиловала пуштунских женщин, отрезая на их глазах головы детям и мужьям. Узбеки вспарывали кривыми ножами животы беременным, подвешивая их на дыбу. Эти страшные новости мы узнавали, когда спустя некоторое время моя жена, одетая в чадру, изображая старуху, начала выходить наружу в ночное время и общаться с немногими уцелевшими в резне, — вещал мой собеседник, у которого во время рассказа на глаза несколько раз наворачивались слезы. По мере грустного повествования я все яснее осознавал тот факт, что для пуштунов даже принять смерть от рук талибов-соплеменников было внутренне легче, чем выживать под гнетом «безродных» узбеков. В результате Амид Голь прятался от бандитов в подвале около полугода, куда еду ему приносила жена. Потом ситуация несколько разрядилась, так как моджахеды разных этнических групп официально «замирились» и кровавый произвол поутих. Полгода подвального мрака внутренне подготовили Амид Голя к приходу талибов, а потому последующие тяжкие события своей жизни он воспринимал уже почти философски.
В моджахедские времена, описанные Амидом, на юго-востоке Кабула события разворачивались по сходному сценарию. Артиллерия таджикского полевого командира Ахмад-Шаха Масуда, закрепившаяся на горе с телевышкой, утюжила районы Карте-се и Карте-чар и ровняла с землей дворцы Дар уль-Аман и Тадж Бек, где окопались пуштуны из «Исламской партии Афганистана» Гульбеддина Хекматиара. Между огнем противоборствующих сторон оказались хазарейцы, контролировавшие район посольства. Все воевали сразу со всеми строго по национальному признаку — брат за брата, кровь за кровь. Вскоре, уничтожив добрую половину строений в афганской столице, все группировки, некогда входившие в моджахедский «Альянс семи», поделили между собой различные районы мегаполиса, начав «крышевать» торговцев и брать мзду за проезд по подконтрольным им территориям.
Когда на Кабул в 1996 году наступали талибы, упорней всех им противостояли хазарейцы. Один из бывших хазарейских вояк, ныне торгующий овощами на местном рынке, часто рассказывал мне, как талибы в районе Карте-се играли в футбол скинутыми с вертолетов отрезанными головами хазарейцев и как в отместку братья погибших медленно вбивали длинные гвозди в головы взятым в плен талибам-пуштунам. «Любовь» афганских таджиков к афганским же узбекам вообще не поддается описанию. До сих пор в северных провинциях Афганистана дуканы и дома, некогда отобранные у таджиков и переданные «указами» генерала Дустума своим «верноподданным», подвергаются нещадному разграблению и уничтожению. Моджахедская война там и не кончалась.
Что же произошло с некогда дружно обитавшими в небогатой, но вполне пригодной для жизни стране людьми, что они в конце концов стали играть в футбол головами бывших соседей по дому, а спортивные стадионы и исторические кладбища использовать исключительно для массовых и почти ритуальных убийств? Для того чтобы это осмыслить, нужно пожить с ними бок о бок не один год, поделить с ними хлеб и вместе же повоевать в составе одной из противоборствующих группировок. Все это мне в жизни сделать «посчастливилось». Я вынес для себя главное: основной причиной братоубийственных конфликтов являются идеологические догмы и фанатизм. Любая революция под самыми красивыми лозунгами равенства и братства приносит в конечном итоге лишь разруху, а проповеди фанатиков — массовую гибель людей. Иногда, когда мне хочется пофантазировать, в голову приходят странные и безбожные мысли о том, что, если бы Господь вдруг сделал меня монархом какого-нибудь восточного государства, я бы незамедлительно запретил в нем деятельность всех без исключения политических партий, резко ограничив при этом влияние духовенства. Любые попытки сопротивления я бы подавлял огнем и мечом, причем незамедлительно и жестко. Хафизулла Амин, Саддам Хуссейн и подобные им диктаторы по сравнению со мной многим показались бы просто «святыми», но, видимо, именно поэтому я и не монарх. Восточным государством можно управлять только с помощью великой силы оружия при наличии столь же великой любви к своему народу. Нехватка одного из этих двух компонентов обычно приводит к краху режимов. Но если бы всеми государствами управляли мудрые правители, войны бы закончились и планета Земля давно погибла бы от перенаселения…
Назад: Без воды и без сна в этом поле весна, в пустоте грязь и мрак, впереди только мак
Дальше: Если бы кладбище заговорило…