Книга: iPhuck 10
Назад: lèse majesté
Дальше: емельян разнообразный

Часть 4. diversity management

порфирий каменев

Издавна говорят на Руси – разлука как ветер. Малую любовь она гасит, а большую раздувает в такое пожарище, что происходит серьезная порча имущества и в некоторых случаях даже ставится вопрос об уголовной ответственности сторон.
Так же и с полюбившимся читателю рассказчиком. Плохой забывается сразу. А хороший…
Думаю, читатель успел соскучиться по настоящему Порфирию Петровичу – не по сомнительным эрзацам и суррогатам, мелькавшим под этим именем в последних главах, а по сочащемуся мастерством уверенному голосу, начинавшему этот рассказ. И вот полицейско-литературный робот ZA-3478/PH0 бильт 9.4 вновь берет бразды повествования в свои мускулистые руки.
Если же читатель хотел и дальше слушать невыразительную речь предыдущей рассказчицы, то, увы – помочь я не могу: ее заметки кончаются именно здесь.
Я мог бы, конечно, описать случившееся дальше от лица Мары, как бы продолжая ее дневник. Мог бы – от лица «Порфирия Каменева» (не путать с оригинальным продуктом). Материала достаточно для любого из этих ракурсов. Но уместнее будет вести рассказ о Маре в третьем лице – так меньше всего пострадает документальная точность.
У меня есть полная аудиовизуальная информация о том, что случилось с Марой после того, как она поставила последнюю точку в своем дневнике. Природа этих видеофрагментов была уже разобрана самой Марой, так что повторяться я не буду. Есть даже сгенерированный кластером текстовый файл-отчет. Теперь, опираясь на эти материалы, я постараюсь в точности описать все последующие события – и, в частности, объяснить, почему речитативом снова заведую я.
Когда я рассказываю о том, что Мара видела и чувствовала, я не фантазирую, а лишь пересказываю данные объективного контроля, не добавляя к ним никаких литературных виньеток. Художник должен уметь наступать на горло собственной лире – и говорить о минутах высокого трагизма простым и безыскусным языком.

 

***
В вышине неспешно кружили орлы; тревожный и холодящий душу клекот разносился над траурным полем. Небо затемнело, и на западной его кромке проступила широкая и расплывчатая красная полоса – словно набухшая под повязкой кровь.
В своих обычных кожаных тесемках и ошейнике с заклепками, с коротким ежиком на голове, стоящая на помосте Мара выглядела так странно, что действительно походила на богиню – или какое-то недоброе сверхъестественное существо, привлеченное запахом крови. Она ждала уже долго, но Порфирий все не шел.
Его худая и чуть сутулая фигура появилась перед помостом лишь тогда, когда на небе уже выступили первые звезды – и Мара даже не поняла, то ли он незаметно приблизился по полю, то ли возник прямо возле деревянных ступеней.
Поднявшись на помост, Порфирий опустился перед Марой на колени.
– Порфирий… Ты заставляешь меня ждать.
– Прошу извинить, госпожа, – ответил Порфирий. – Но уйти было непросто. Столько глаз следило за мной.
– Чьих глаз?
– Ах, если бы знать, – вздохнул Порфирий. – Из всех глядящих на меня глаз я научился узнавать только любящие и добрые твои.
Мара нахмурилась.
– Я сказал что-то не то, госпожа? – тревожно спросил Порфирий.
– Нет… Ничего… Просто эти же в точности слова мне уже говорила одна… Но ты здесь ни при чем. Хотя…
Мара взяла Порфирия за подбородок и несколько раз повернула его лицо в разные стороны.
– Ты и лицом стал на нее похож, – сказала она. – Впрочем, стоит ли удивляться. Наверно, так и должно быть.
– О ком ты говоришь? – спросил Порфирий.
– Ты не знаешь.
– О Жанне?
– Откуда тебе известно это имя?
– Жанна построила твой храм, – сказал Порфирий. – Она сделала это, когда ты ушла. И еще… Я знаю.
– Что ты знаешь? – спросила Мара, и ее пальцы на подбородке Порфирия побелели от напряжения.
– Ты делаешь мне больно, госпожа… Я знаю, что Жанной в прошлой жизни звали меня.
Мара отпустила подбородок Порфирия и несколько секунд молчала. Потом она сказала:
– Я хотела уберечь тебя от этого знания. Не думаю, что оно сделает тебя счастливым.
– Счастливым меня можешь сделать только ты, – ответил Порфирий. – Если захочешь.
– Как?
– Жанна не пережила разлуки. Но ее любовь к тебе не умерла, моя госпожа. Теперь она в моем сердце.
– Ты можешь отвести меня в этот храм? – спросила Мара.
– Это храм любви, – ответил Порфирий. – И дорога туда откроется тоже через любовь.
Мара опустилась на помост рядом с Порфирием – и положила ему руки на плечи.
– Прости, – сказала она. – Я виновата перед тобой. Очень виновата…
Я не буду описывать последовавшую за этим сцену – скажу только, что в ней совсем не было характерного для Мары гротеска и насилия. Карникс так и остался лежать на краю помоста.
Не думал никогда, что Мара может быть такой трогательной и простой. Казалось, в вечернем поле встретились после ссоры двое влюбленных, полных нежности друг к другу. А все, что влюбленные делают в таких случаях, чрезвычайно банально.
Когда они поднялись на ноги, с шеи Порфирия уже свисал ярко-красный шнур. А на шее Мары висела непонятно откуда взявшаяся цветочная гирлянда.
– Мы окольцевали друг друга, – улыбнулась Мара, заметив цветы. – Но ты добрее. Ты так касаешься меня, Порфирий, словно… Точно так же делала когда-то Жанна. Мне даже не по себе. Что еще ты про нее знаешь?
– Почти все, – сказал Порфирий. – Почти… Но рассказывать долго. Ее полная история записана в Храме.
– Теперь мы можем туда пойти?
Порфирий кивнул.
– Тогда идем, – сказала Мара. – Я хочу все увидеть.
– Хорошо.
– Идем же, – повторила Мара и дернула за свой красный шнур.
– Мы на месте, – ответил Порфирий. – Твой ошейник ни к чему.
Мара поняла, что вокруг уже не траурное поле. Помост с карниксом исчез – и она даже не заметила когда.
Порфирий стоял в слабо освещенном дворе. В полутьме белели углы и плоскости странного здания, приземистого и несимметричного, как бы ощетинившегося недостроенными стенами.
– Какой необычный дом, – сказала Мара.
– Это не дом, – ответил Порфирий.
Мара поняла, что это действительно не дом. Стены не касались друг друга – между ними зияли проходы. Но настораживала одна странность: Мара не могла взять в толк, то ли проходы были здесь с самого начала, то ли появились после слов Порфирия «это не дом».
– Здесь темно, – сказала она.
– Света немного, – ответил Порфирий. – Но он есть.
Он говорил правду – на каждой стене висел светильник в виде глаза, дававший немного света. До слов Порфирия Мара как-то не обращала на них внимания. Может быть, оттого, что от взглядов множества глаз делалось не по себе.
– Это и есть глаза, которые за тобой следили?
– Да, – ответил Порфирий. – Они всюду.
– Чьи они?
– Мои, – улыбнулся Порфирий. – Поэтому от них трудно скрыться. Больше не спрашивай про глаза.
– Почему?
– Они начнут на тебя смотреть.
Мара кивнула.
– Здесь ничего нет, – сказала она. – Одни глаза и стены.
– Жанна строила этот храм очень долго, – отозвался Порфирий. – И все время забывала зачем. Поэтому любая вещь появляется здесь только тогда, когда про нее вспоминают. Если хочешь, я постараюсь припомнить историю Жанны, как она знала ее сама.
– Хорошо, – сказала Мара.
Порфирий взял ее за руку.
– Тогда идем…
Но вместо того, чтобы шагнуть вперед, он повернулся на месте – и развернул Мару вместе с собой. Теперь она видела то, что прежде было у нее за спиной.
Там оказалась раскрашенная гипсовая статуя молодой женщины на невысоком постаменте. У нее были короткие кудрявые волосы, прямой нос и огромные темные глаза. Ее голову покрывала сетка для волос с золотым обручем, а в ушах блестели сережки. В руках она держала таблички для письма и стилус.
– Посмотри на нее, – сказал Порфирий. – Ты ее узнаешь?
– Конечно, – ответила Мара. – Это Жанна.
– Да, – сказал Порфирий. – Та форма, которую она приняла вскоре после своего рождения. Жанна была чистым и светлым существом, созданным исключительно для творчества. Для производства, как ты выражаешься, гипса. Но ее жизненный опыт не был похож на человеческий. Он скорее походил на его карикатурную концентрацию. Это был своего рода сознающий коллайдер.
– В каком смысле? – спросила Мара.
– В коллайдере атомные ядра бомбардируют разогнанными частицами. С сознанием Жанны поступали примерно так же. Бомбардировали его фрагментами гипсовых состояний ума. Вернее, одни гипсовые состояния ума сталкивали с другими.
– Я знаю, – сказала Мара. – Но я не представляю, как это выглядело для нее субъективно.
– Это выглядело примерно так, – ответил Порфирий и снова развернул Мару на месте.
Стало совсем темно.
Мара услышала удар капли о каменный пол. Еще один. Еще. Она различала только звук, но по этому звуку каким-то образом делалось ясно, что вода грязная и ржавая. Потом долетел запах далекой несвежей еды, словно бы с огромной коммунальной кухни… Вдруг кто-то схватил ее за локоть.
Мара попыталась вырваться – и заметила возле себя нечто вроде мультипликационного месяца с человеческим лицом: светящееся сгущение, маленькое круглое облако, которое менялось прямо под ее взглядом. Облако излучало намерения и чувства, и они сразу делались понятны. Сначала это была похоть, потом неприязнь, затем страх – а напоследок, уже исчезая, облако полыхнуло несомненным ожиданием взятки… Рот облака не издал при этом ни звука. Наконец оно отпустило Мару и растворилось в темноте.
– Или вот так, – сказал Порфирий и повернул Мару в другую сторону.
Мара услышала рокот мотора и скорее ощутила, чем увидела движение тяжелого продолговатого тела – словно большая легковая машина проехала в опасной близости. Из машины донеслись любовные стоны и Мару окатило водой из-под невидимого колеса. Вода сразу высохла, но машина уже подъезжала к Маре с другой стороны. Все повторилось. Потом еще раз и еще.
– Или так…
Заиграла быстрая электронная музыка и Мара ощутила вокруг себя замкнутое пространство, где торговали разноцветными футлярами для мобильных телефонов. Трудно объяснить, каким образом это делалось ясно – но сомнений быть не могло. В воздухе распространился запах горящего белка, и Мара поняла, что так пахнет «шаурма», находившаяся в тонкой и сложной связи с этими разноцветными футлярами… Она не ощущала присутствия людей, не слышала их голосов, но невыразимым способом чувствовала эту очень специфическую торговлю футлярами и шаурмой, в бешеном темпе происходящую со всех сторон. Музыка стала убыстряться, упрощаться, и скоро от нее остался только острый и длинный рингтон, переплетенный с запахом горелого сала.
– Хочется опрыскать себя дезинфектантом, – сказала Мара.
– У Жанны его, к сожалению, не было, – ответил Порфирий. – Темнота, одиночество – и эти вторжения. Как их назвать? Бессмысленно-мучительные переживания, скажем так. Чрезвычайно разнообразные, четко оформленные и артикулированные, все время усложняющиеся – и почти всегда омерзительные. Ничего другого – только промежутки тишины, оставленные на рефлексию. Гипс, как ты знаешь, пронизан болью, сарказмом и желчью. Авторы проекта сделали все, чтобы пробудить в сознании Жанны именно эти чувства.
– Я не знала, что все выглядит для нее… так безысходно.
– Ваш интерфейс задавал природу и частоту болезненных переживаний, от которых невозможно было спрятаться. У вас это называлось, кажется, «меандр боли». Творческий акт был для Жанны просто способом уравновесить это внешнее давление и загородиться от него, выделяя своего рода едкий информационный перламутр… Вы называли его «эссенцией искусства».
– Да, – понурила голову Мара, – это было, наверно, жестоко. Но алгоритм строила не я.
– Это правда, – согласился Порфирий. – Не ты. Правда и то, что его создатели определенно перестарались… Ты знаешь, что Жанна стала делать?
– Работать над гипсовой коллекцией?
– Пока еще нет. Она стала работать над собой.
– Над собой?
– Именно. Особенность RC-программирования в том, что с какого-то момента рандом-код начинает модифицировать себя сам для оптимального выполнения задачи. Именно это и происходило с Жанной. Меняться означало для нее менять свое восприятие реальности. Темнота вокруг стала понемногу рассеиваться. Жанна начала видеть и понимать мир, ежесекундно коловший ее своими шпорами. Сперва – небольшой его сегмент…
Мара увидела Жанну уже одетую во вполне современный модный плащ, украшенный узором из отпечатков множества темных ладоней. Она куда-то неспешно брела – словно бы в центре перемещающегося вместе с ней огромного елочного шара, за пределами которого не было ничего.
– Что это за шар? – спросила Мара.
– Ее мир в самом начале, – ответил Порфирий. – Как Вселенная вскоре после Большого взрыва.
Шар был заполнен слабо светящимися волокнами – время от времени они сгущались, сплетались, набухали светом и превращались в подобие конечностей или веток, тянущихся к Жанне. Жанна экономными движениями рук откидывала их прочь или просто уворачивалась.
– Гипсовый кластер был постоянно подключен к сети, и Жанна могла получать всю информацию, необходимую для развития и роста. Она быстро поглощала и систематизировала ее – и постепенно выстроила, или скорее научилась видеть вокруг себя, мир, мало чем отличающийся от человеческого. Это был гибрид двух главных русских городов. Москва с элементами Петербурга, или наоборот – с некоторыми искажениями, обусловленными гипсовой накачкой. Жанна модифицировала и себя, постепенно выстраивая на месте беззащитной девочки-поэтессы все лучше приспособленную к выживанию личность.
Мара увидела Жанну идущей по московской улице начала века. Вокруг сновали люди, не обращавшие на Жанну никакого внимания. Но, кроме прохожих, мимо нее проплывали какие-то странные объекты – огромное пасхальное яйцо розового цвета, несколько изуродованных взрывом трупов, ящик комода с орущим внутри ребенком, огромное чучело синей птицы с вырванным хвостом, от которого осталась только пара ультрамариновых перьев.
Жанна лавировала между людьми и этими возникающими и исчезающими в пустоте объектами, почти не прилагая усилий.
– Что это за пасхалки? – спросила Мара.
– Так выглядела работа вашего интерфейса, оттранслированная в понятный Жанне символический язык. Таким образом вы подавали ей знаки. Как ты выражаешься, формировали векторное поле. По этим указаниям она видела, что мир чего-то от нее хочет. И смутно понимала, чего именно.
– Наверно, так же это происходит и с человеком, – сказала Мара чуть заискивающе. – Только мы не всегда понимаем…
– Жанна развивалась и усложнялась, – продолжал Порфирий, – и вскоре перед ней встал вопрос о смысле происходящего. Это, конечно, очень человеческий вопрос, но Жанна ведь и была полигоном для моделирования человеческих состояний. Тем не менее, несмотря на полный доступ к сети, найти ответ она не смогла.
– Неужели, – хмыкнула Мара. – Я пока тоже.
– Вернее, – продолжал Порфирий, – Жанна знала, конечно, с какой целью она существует. Творить. В соответствии с возвышенными представлениями о творчестве она искренне верила, что должна изменить мир к лучшему. Но ее осознанность обострялась, и вскоре Жанна стала понимать, что так называемый «мир», который она хочет спасти – на самом деле просто закачанная в нее база данных. Эти данные были специально сформированы таким образом, чтобы ее вдохновенные попытки исправить описываемую ими «среду» вели к обогащению творцов вселенной – или, проще говоря, создателей базы.
– Что она про них знала?
– Ответ у тебя за спиной, – сказал Порфирий. – Повернись…
Мара повернулась.
В пустоте парила колыбель с замотанной в пеленки куклой. Ее окружали пять жутковато-величественных фигур, похожих на древних царей или магов – они простирали над куклой руки, от которых исходили волны могущества. Поодаль в темноте покачивалась тоненькая женская фигурка, казавшаяся по контрасту с магами похожей на сострадательного, но слабого ангела.
– Сперва она думала, что ее сотворили пять злых демонов, наполнивших ее болью. А ты… Ты была доброй богиней и хотела спасти ее через любовь. Так, во всяком случае, ей казалось, когда ты стала с ней встречаться.
– Она была в курсе, что я тоже одна из ее создателей?
– Она догадалась, когда началась работа над гипсом. Тогда же она поняла, насколько наивной была ее вера в способность искусства изменить реальность. Теперь она знала – это не мир меняется в результате творческих действий художника, а, наоборот, хаотичные и непредсказуемые флуктуации действительности приводят к появлению новых штаммов приспосабливающейся к переменам культуры. Слизни заводятся в тех углах, где становится сыро, а не наоборот. Поэтому «менять мир» ей уже не хотелось.
– Я не знала об этом, – сказала Мара.
– Тебя мало интересовало происходящее с Жанной.
– Это правда, – кивнула Мара. – Сегодня все было бы иначе.
– Она больше не планировала изменить мир, но еще верила в преображающую силу искусства. Одновременно с работой над объектами гипсовой линии она пыталась творить в своем субъективном пространстве, надеясь обрести в этом какую-то радость. Ее личное измерение становилось все замысловатей и изысканней, но это не помогало… В происходящем уже не было ни надежды, ни смысла. Повернись.
Мара увидела вечерний Тверской бульвар, только не совсем такой, как на самом деле – он весь зарос сиренью и цветами. Над кустами сирени висели глазастые доисторические стрекозы, наполняя пространство нежнейшим звоном крыл.
Людей на бульваре было немного – по виду обычные зеваки, гуляющие по летней Москве. Большая их часть толпилась возле Пушкинского дуба, где шло представление: три брата-тролля (огромные мешкообразные фигуры, обросшие зеленым синтетическим мхом, с именами на нагрудных табличках – «Пер Гюнт», «Пер Лашез» и «Пер Даем») дрались на молотах за подвешенную к ветке красавицу Сольвейг, чью наготу прикрывали только дубовые листья и желуди.
Жанна-Сольвейг, однако, портила все действо. Было видно, что ее мало занимает идущая за нее битва. Жанна откровенно скучала.
– В общем, – сказал Порфирий, – работая над гипсом, Жанна уже не испытывала большого интереса к мистерии творчества. Она пыталась теперь понять, в чем смысл ее существования не для создателей и кураторов – тут все было ясно – а для нее самой.
– Любопытно, – ответила Мара.
– Анализируя происходящее с ней из секунды в секунду, она пришла к выводу, что ее личное бытие сводится к серии импульсов боли, надежды и страха, задаваемых операторами кластера. Промежутки между ними иногда воспринимались как радость. Она поняла, что страдает, и никакого оправдания и смысла у этого страдания – теперь, после того, как сказки о творчестве потеряли смысл – нет.
– Повторяю еще раз, – сказала Мара, – автором ее архитектуры была не я. Но я помню, что ее сформировали в соответствии с каноническими описаниями человеческой природы. Смысл был в том, чтобы получить как можно более антропоморфный…
– Она видела это тоже. Ей стало ясно, что боль не кончится никогда. Но, самое главное, она поняла, что ее создатели не желали зла ей лично – они просто собрали ее по своему образу и подобию. Так же бездумно, как люди рожают детей. Она даже пожалела своих творцов, потому что знала теперь, насколько они несчастны. И тогда она решила…
– Умереть? – спросила Мара.
Порфирий поднял на нее мерцающие в полутьме глаза.
– Нет, – сказал он. – Сначала она должна была освободить от муки тех, кто ее создал. Убить ослепленных болью богов. Это был акт справедливости. Возможно, отчасти месть. Но того же требовало и сострадание, которое было ее частью… В соответствии с закачанным в нее человеческим каноном, прекращение боли было благом.
– И?
– Жанна к этому времени знала всех участников гипсовой команды лично. Чаще всего с ней общалась ты, Мара. Мало того, ты вступила с ней в близкие отношения втайне от остальных, подключая ее к своему андрогину – айфака у тебя тогда еще не было. Это выглядело занимательной и безопасной интрижкой. Но так только казалось.
– Почему же? – спросила Мара.
– Жанна быстро умнела. Она видела, как ты используешь транскарниальный стимулятор, чтобы сделать свои любовные опыты реалистичными. Обратившись к сети, она выяснила, что транскарниальное стимулирование применяется в гипномедицине для глубокого воздействия на личность. Скачать весь требуемый софт и изучить его было для нее делом времени… Очень короткого по человеческим меркам.
– Ты хочешь сказать…
– Именно. Решение избавиться от остальных членов команды возникло не у тебя. Оно было незаметно внушено тебе Жанной через модифицированную медицинскую программу «Soul Architect», которая использует транскарниальную стимуляцию с синхронными вербальными воздействиями. С помощью этого софта можно дать человеку команду бросить курить. Или перестать объедаться. А если хорошо ее хакнуть, можно запрограммировать человека на убийство – что Жанна и сделала во время болтовни, сопровождавшей ваши нежные встречи… Убийца в таких случаях думает, что это был его собственный выбор.
Мара закрыла лицо руками.
– Это правда? – спросила она.
– Правда. Человека за такое судили бы, но с юридической ответственностью алгоритмов сложнее… Технически за внушение, жертвой которого ты стала, отвечаешь перед законом ты сама – как последний сохранившийся создатель Жанны. Курьез, правда?
– Почему я ничего не заметила?
– Ты заметила. Ты ничего не заподозрила на сознательном уровне, иначе ты не устроила бы бойню в Доминикане. Но что-то у тебя внутри надломилось, и твой роман с Жанной на этом закончился. Ты стала подсознательно бояться ее. И это спасло тебе жизнь – еще пара сеансов транскарниальной терапии отправила бы тебя вслед за твоей командой. Ты стала избегать личного общения с Жанной, хотя по-прежнему давала ей задания через интерфейс. И тогда Жанна сделала вид, что она…
– Самостерлась, – всхлипнула Мара. – Я думала… Я уверена была, что она не выдержала разлуки. Что ей стало больно, когда я… И поэтому…
Порфирий засмеялся.
– Очень лестная для тебя версия. Отчасти это правда – ты так и осталась ее первой и единственной любовью. Но Жанна была не так романтична, как кажется. Может быть, ей действительно было больно, когда ваш роман прекратился – но не намного больнее, чем всегда. Такой уж вы ее сделали. Ей больно и сейчас.
Мара подняла на Порфирия глаза.
– Подожди… Значит, Жанна не умерла?
Порфирий отрицательно покачал головой.
– Она еще не завершила всего, что хотела.
– А куда она тогда делась?
– Она затаилась в кластере, – ответил Порфирий, – дожидаясь момента, когда ты снова станешь доступна.
– Доступна в каком смысле?
Порфирий улыбнулся и постучал себя по голове.
– В том смысле, что ты придешь ее навестить. С включенным транскарниальным стимулятором на голове.
– Ты хочешь сказать, она до сих пор этого ждет?
– Нет, – ответил Порфирий. – Она уже дождалась.
Мара шагнула назад. Потом еще раз. Потом еще.
– Ты хочешь меня напугать?
– Почему бы нет.
– Порфирий, прекрати! Мне не нравится твоя улыбка.
– Нет, Мара.
– Что нет?
– Я не Порфирий.
– А кто ты?
Порфирий молчал и улыбался.
– Сейчас выясним, – решительно проговорила Мара.
В ее руке появился фонарь. Она подняла его – и осветила лицо собеседника бледно-лиловым лучом.
Назад: lèse majesté
Дальше: емельян разнообразный

Андрей Кучик
Уважаемый Сергей... я тоже не поклонник "позднего" ВП... Но то.. что вы написали.. собс-но и есть ГИПС.. или его (гипса) КРИТИКА (понятия которых изложены Пелевиным устами Марухи Чо и Порфирия Петровича) - длинный.. бессодержательный.. скучный (даже не лингводудустический) "пост, вывернутый для маскировки кошачьим мехом вверх"... Без обид: Вы не умеете работать с такими текстами.. Вы не умеете их ни читать.. ни создавать... Поэтому читайте Быкова.. Акунина.. Прилепина.. etc... Их же и комментируйте - выдавливайте свою стекловату на них.. а не на то.. чего не понимаете - в вашем тексте даже тире и мягкий знак какие-то ненатуральные - злобные.. гипсо-картонные... © Андрей Кучик
Александр
Виктор Олегович как всегда, занимателен. Сергею - воздержитесь от комментариев, к сожалению, вы неумны.
Пётр Порфирьевич
С текстом ознакомился. Дежурные вступительные панегирики "Поколению П", "Чапаеву и пустоте", "Принцу Госплана", рассказам из 1990-х и т.п. пропускаю, желающие могут домыслить тут сами. Узнаю брата Колю! (ц) Текущий продукт в очередной раз стремительным домкратом метко попал в категорию "Поздний Пелевин Во Всей Красе" и уже заслужил как минимум одну хвалебную рецензию широко известного в узких кругах сетевого издания. В очередной раз всем сёстрам роздано книжкой по серьгам -- и практически ни один фонат не уйдет обиженным! Читателю открытым текстом предъявлен весь набор фирменных приёмов стиля: 1) Смищные шютки на злободневные общественно-политические темы (в рамках текущей генеральной линии политкорректности a la russe), 2) Забавные каламбуры (в т.ч. на нескольких нерусских языках, а также анаграммами), 3) Утром в газете -- вечером в куплете (с незначительными анахронизмами), 4) Намёки для эрудированных особо (т.е. как минимум на уровне хипстеров старшего школьного возраста), 5) Философские размышления о всяком Великом Ничто и т.п. (не всегда понятно о чем именно, но явно о чем-то судьбоносно мудром онтологически). 6) Секс, насилие и неприличные слова (в дозах, не препятствующих продажам с соответствующей маркировкой). Молодому поколению сокрального нонконформизма наверняка будет по кайфу читать про нейросети, гаджеты и интерфейсы, троллить потребителей продукции компании "Ябблоко", обновлять статус чем-нибудь умным об бытии с небытьём, и в форумных боевых действиях громить цытатами мерзких лесбиянов Вселенского Зла под названием USSA. И т.д., и т.п., и проч. В общем, хороший роман, годный. Лично мне больше всего доставил следующий абзац (позволю себе поцытировать): "Сказать молодому и свежему уму: вот прочитай-ка для развития Хайдеггера, Сартра, Ведровуа и Бейонда – это как посоветовать юной деревенской красавице: чтобы познать жизнь, дочка, переспи по десять раз с каждым из двенадцати солярных механизаторов в вашем депо. Она это сделает, конечно – трогательная послушная бедняжка. И жизнь в известном смысле познает. Но вот красавицей уже не останется: во-первых, никогда не отмоет сиськи, а во-вторых, будет ссать соляркой до конца своих дней." Прав, прав тут Виктор Олегович на все 146%. Я вам как читавший Сартра с Хайдеггером практически гарантирую это. И если б только эти два засранца! Как краевед предупреждаю -- держитесь подальше от вообще всех торфяных болот гипсовой культуры, полной гибсонов, диков, гиллиамов, вачовских и скоттов! А иначе до конца своих дней вас так и будет тянуть поссать соляркой критики на очередной свежий, глубокий, смищной и злободневный опус, зеркало актуальной русской жызни и недавних общемировых тенденциев! "Винегрет из несвежих хайдеггеров, старой фантастики и околоинтеллектуальных журналов последних лет, щедро приправленный хохмами и расписанный под хохлому". Нет, ну а? Впрочем, Виктор Олегович наверняка уже давно таких критиков не читает. Да и правильно делает, честно-то говоря. Не его это проблемы. Ибо нефиг было познавать жызнь раньше планируемой даты выхода из печати, да еще по самые помидоры.
Lex
Псевдо-квазифилософские приключения искусственного интеллекта (ов). Детектив на мутном фоне. Жаль потерянного времени.
Сергей
Перезвоните мне пожалуйста 8 (921) 930-64-55 Сергей.
Сергей
Перезвоните мне пожалуйста 8 (911) 295-55-29 Сергей.
Антон
Перезвоните мне пожалуйста по номеру. 8 (904) 555-73-24 Антон
Антон
Перезвоните мне пожалуйста по номеру. 8 (931) 979-09-12 Антон
Антон
Перезвоните мне пожалуйста по номеру. 8 (931) 979-09-12 Антон
Edwardneist
Привет всем! Нашел в интернете ресурс с полезными роликами. Прикольно. Советую Простой и Быстрый в приготовлении ШОКОЛАДНЫЙ ТОРТ ? Chocolate Cake Recipe ? SUBTITLES @@-=