Книга: Синие линзы и другие рассказы (сборник)
Назад: 4
Дальше: Трофей

Опасный Мужчина

Перевод Ю. Клейнера
Бэрри Джинз – которого поклонники называли иногда просто Бэрри – был известен еще и как Опасный Мужчина (если требовалось имя более значительное). На жаргоне киношников, а еще чаще у женщин, «опасный мужчина» значит сердцеед, любовник, человек с широкими плечами и вообще без бедер. У «опасного мужчины» не бывает длинных ресниц или профиля; он всегда некрасив; как правило, имеет нос с горбинкой и, желательно, шрам. Голос у него глубокий, и говорит он мало. Если же говорит, то сценаристы отводят ему короткие, отрывистые реплики вроде: «Осторожней, детка!», или: «Довольно!», или даже просто: «Посмотрим». Его некрасивое лицо всегда непроницаемо; оно не выдает ничего, так что ни внезапная смерть, ни женские страсти никак на нем не отражаются. Только худые скулы напрягаются, и тогда поклонники знают, что сейчас Бэрри ударит, и ударит больно, или что ему предстоит продираться – в изодранной рубахе – сквозь джунгли, или – потерпев кораблекрушение – лежать в шлюпке рядом с любимой женщиной, прикоснуться к которой ему мешает благородство.
Пожалуй, никто не заработал для мира кино денег больше, чем Бэрри Джинз, Опасный Мужчина. Он родился в Англии в семье священника. Его отец долгие годы был викарием в Херн-Бэй. Старики утверждают, будто помнят, как Бэрри мальчиком пел в церковном хоре, но это неправда. Мать его была наполовину ирландка, поэтому его и назвали Бэрри. Он учился в классической школе и по возрасту не мог участвовать в Первой мировой войне, то есть принадлежал к поколению людей за пятьдесят. Все это знают и принимают как должное. Для Опасного Мужчины такой возраст – самый подходящий. Поклонникам не нужно, чтобы сквозь джунгли продирался какой-то юнец или чтобы он лежал в лодке после кораблекрушения. Это не смотрится.
Отец Бэрри был человеком достаточно широких взглядов и позволил сыну поступить на сцену. Некоторое время он работал в репертуарном театре, а потом его взяли во второй состав в одну лондонскую постановку. Начав со статиста, он поднялся до маленьких ролей в салонных комедиях, модных в первые послевоенные годы, но особого успеха в них не имел. Режиссеры находили Бэрри слишком зажатым, и он приобрел репутацию актера, который на театральном жаргоне называется «бревно». Сейчас режиссеры – и те, что давно отошли от дел, и те, которые еще работают, хотя и впали в детство, – утверждают, будто они всегда предсказывали Бэрри большое будущее. Но, по правде говоря, только его жена Мэй всегда в него верила, и, возможно, лишь благодаря этой вере они и не расстались и сейчас, через тридцать лет, все еще вместе. Мэй знают все. Она не из тех жен, которые всегда держатся в тени и появляются – прелестные и застенчивые – лишь на гала-представлениях. Мэй всегда при нем: в артистической уборной, а порою и на съемочной площадке. Бэрри считает, что без Мэй он бы пропал.
Именно Мэй выпихнула Бэрри на пробу в лонсдейловской пьесе, которая ставилась в Нью-Йорке в конце двадцатых годов. Там была маленькая роль, и у актера, которого наметили режиссер с Лонсдейлом, в последний момент случился аппендицит; пришлось взять Бэрри. После этого дела его пошли в гору. Забавно, как актеры, у которых ничего не выходит в Лондоне, вдруг начинают блистать в Нью-Йорке. Как неудачники в Австралии. Уезжает такой человек палубным пассажиром, а потом вдруг узнаешь, что у него миллион овец и ранчо размером с Корнуолл.
Женщины были без ума от Бэрри. Когда он в своем английском костюме стоял, сцепив руки, на сцене, они прямо боготворили его. Странно, как мало все это значило для английских женщин.
После лонсдейловской комедии Бэрри предложили роль в американской пьесе. И хотя она продержалась на сцене совсем недолго, все газеты трубили о Бэрри. Он не делал ничего особенного, только во втором действии произносил под занавес: «Все, крошка… Кончено!» Но то, как он это произносил, действовало на американок. Будущее Бэрри было обеспечено: сразу после премьеры его пригласили в Голливуд. Мэй велела ему соглашаться, и спустя три недели они уже были на Тихоокеанском побережье. Бэрри Джинз. Опасный Мужчина.
Всего через несколько месяцев женщины всего мира знали его лицо лучше, чем лица собственных мужей. Тех это, впрочем, нисколько не задевало. В каком-то смысле мужчине даже льстило, если девушка вообще соглашалась выйти за него замуж. Это значило, что ее избранник – этакий супер-Бэрри. Его мягкая фетровая шляпа, примятая посредине, сигарета, которую он никогда не мусолил во рту, но всегда небрежно держал в руке, небольшой шрам на виске, наводивший на мысль о столкновении с носорогом или о ноже, брошенном в шанхайском притоне (на самом деле он неловко поскользнулся на молу в Херн-Бэй), – все это источало неизъяснимые, трудноуловимые чары, так что все прочие знаменитости отодвигались на задний план. Но самое главное – у Бэрри был рот твердый и решительный, а под ним квадратная челюсть с ямкой на подбородке, сводившей с ума миллионы людей. Рот этот никогда не улыбался, никогда не расслаблялся; вообще-то говоря, этот рот не делал ровным счетом ничего. Это на них и действовало. Женщинам надоели крупные планы их любимых актеров, слившихся в поцелуе. От Бэрри они ничего подобного и не получали. Наоборот, он отворачивался от партнерши. Или смотрел поверх нее. Или просто произносил негромко: «Ты…» И всё. Затем – наплыв и новая сцена, а поклонницы пусть терзаются.
По сути дела, Бэрри Джинз, Опасный Мужчина, ввел моду, напрочь отменившую всякие ухаживания, и эта мода господствовала в период между двумя войнами по обе стороны Атлантического океана. Не стало вовсе того, что в просторечии называется «приударить». Если молодой человек вез девушку в машине и притормаживал возле ее дома, речи не было о том, чтобы зайти и побыть у нее полчаса. Ведь Бэрри Джинз так не делал. Бэрри еще глубже надвигал на глаза свою шляпу, рот его делался еще тверже, и он произносил что-нибудь вроде: «Пока…» В следующем кадре зрители видели, как девушка, стоя перед дверью, вставляет ключ в замочную скважину и плачет, а Бэрри Джинз в своем «кадиллаке» заворачивает за угол. То же самое происходило в горах или в пустыне. Если Бэрри Джинз оказывался у пропасти где-нибудь в Андах или в Альпах, если он лежал на краю оазиса с грязной лужей и тремя пальмами, в пятистах милях от ближайшего поста легионеров, рядом с ним, конечно же, была женщина; но он не прикасался к ней. У него не было даже веревки, чтобы вытащить ее из пропасти, или жестянки, чтобы набрать грязной воды из лужи. Он лишь произносил: «Вот так» – и уходил прочь. Или умирал.
Благодаря этой своей манере Опасный Мужчина приобрел популярность не только у женщин, но и у мужчин. Им больше не приходилось особенно затрудняться. Необязательными стали поцелуи. Необязательными – ласки. А уж вся эта утомительная белиберда с заказыванием столика в ресторане, беседой с метрдотелем и обсуждением карты вин воспринималась просто как нечто допотопное. Ведь Бэрри Джинз так не делает. Стоило ему войти в ресторан со своей дамой и лишь поднять палец, и все как будто тут же знали, что ему нужно. Официанты лезли вон из кожи: людям, которые уже сидели за столиками, говорили, что мест нет, а Опасный Мужчина садился за стол вместе со своей женщиной, которая смотрела только на него, и, отодвинув меню, произносил одно лишь слово: «Устриц».
Бэрри Джинз ввел моду на бифштексы – такие сырые, что было неясно, жарили ли их вообще; на то, чтобы ходить зимой без пальто; спать нагим (это поклонники заключили из того, что ни в одном фильме не было показано, как он надевает пижаму); а также любить вещи больше, чем людей. Так, в самых своих знаменитых фильмах, тех, что вошли в его «золотой фонд», в последних кадрах Опасный Мужчина обычно поглаживал свой старенький «форд» или держал румпель яхты, а то еще стоял с топором в руке перед гигантским дубом, произнося: «Придется тебя срубить». Люди выходили из кино, ощущая комок в горле. Какими заурядными казались после этого обычные любовные истории! Единственная картина с Бэрри Джинзом, которая не получилась, – это грандиозная экранизация библейской Книги Бытия, где он играл Адама. Там была сцена, где он поглаживал по спине динозавра, говоря: «А у меня ребрá нет». В этом не было правды. Но тут уж вина сценариста.
Когда началась Вторая мировая война, Опасный Мужчина хотел записаться добровольцем. Однако Пентагон счел, что его роль в увеселении армии и поддержании таким образом ее морального духа слишком высока; Бэрри не взяли, и он продолжал сниматься в кино. Правда, свое неучастие в войне он компенсировал тем, что послал в Европу больше продуктовых посылок, чем все британцы, живущие в США, вместе взятые. Его колбасный фарш помог многим семьям свести концы с концами, и тысячи домохозяек не клюнули на геббельсовские измышления относительно голодающей Британии лишь потому, что у них была возможность готовить еду на комбижире из посылок Бэрри.
Когда война закончилась и Опасный Мужчина впервые за десять лет приехал в Европу с намерением навестить отца (тот уже был на покое, хотя все еще жил в Херн-Бэй), толпа на вокзале Ватерлоо собралась такая, что она растянулась до самой Темзы. Пришлось вызвать конную полицию, и люди, которые не знали, в чем дело, решили, что наконец-то коммунисты устроили свою революцию.
Бэрри растерялся, а Мэй эта демонстрация очень понравилась. За годы, проведенные в Штатах, она в отличие от Бэрри научилась говорить с американским акцентом и нахваталась словечек типа «о’кей». Когда они приехали, то Мэй в основном и выступала перед микрофоном, а Бэрри велела не высовываться и совсем надвинуть шляпу на глаза. Так он казался еще недоступнее, и толпе это понравилось. Шумиха была такая, что им пришлось отказаться от поездки в Херн-Бэй, а вместо этого пригласить отца в Кейп-Рот, где они скрывались от поклонников. Там были сделаны фотографии: Бэрри вместе с отцом смотрит на море и произносит: «Как хорошо дома!» Поговаривали, что они получили приглашение в Бэлморал, но так это или нет – неизвестно.
Новые имена, эстрадные звезды, кумиры молодежи никак не повлияли на популярность Опасного Мужчины. Его слава слишком глубоко укоренилась в сердцах мужчин и женщин старше тридцати пяти. Они родились и выросли с верой в Бэрри Джинза, с верой в Бэрри Джинза они умрут. Да и молодежь любила его. Седеющие волосы (только на висках, заметьте), едва различимый намек на мешки под глазами и складки у рта – все это действовало на дочерей так же, как двадцать лет назад на их матерей: они начинали мечтать. Кому нужны поцелуи соседского мальчишки или молодого человека из дома напротив, если можно сидеть – совсем одной – в темном зале, а Бэрри Джинз скажет тебе с экрана: «Жди», а потом повернется и уйдет? Его чарующий голос, смысл, которым он его наделяет… И ничего в глазах, ни тени улыбки. Только: «Жди». О боже!
Опасный Мужчина никогда не брался за Шекспира. Против этого возражала Мэй. Каждый может наклеить бороду и болтать без умолку, говорила она. Господь дал тебе образ, вот и не выходи из него. Бэрри был разочарован. Он бы с удовольствием попробовался в «Лире» – «Гамлета» и «Ричарда Третьего» уже застолбили.
– Мэй права, – соглашались люди из его окружения. – За этот материал не берись. И в Токио он не пойдет. Ты держись за роли, на которых пошел вверх, тогда наверху и останешься.
Его окружение (иначе – «ребята») состояло из личного менеджера, импресарио, пресс-агента, личного секретаря, гримера и дублера. Секретаршу Мэй не потерпела бы: секретарша в летах захотела бы вертеть Бэрри, а молодая – еще чего-нибудь. С ребятами было спокойнее. Все они отбирались ею лично, и у всех были жены, которых можно было не принимать в расчет.
Без ребят и без Мэй Бэрри не мог ступить и шагу. Даже уик-энды ребята проводили в Беверли-Хиллз, в специально выстроенном для него доме – очаровательной имитации старой кентской хмелесушилки. На всякий случай. Вдруг подвернется новый сценарий или миллионер, которому некуда девать деньги, а то вдруг бухгалтер придумает новый финт с налогами. Для улаживания таких дел Мэй и нужны были ребята, чтобы не беспокоить Бэрри.
У Опасного Мужчины не было детей. Только Мэй. Когда-то их это огорчало. Можно было бы печатать фотографии Бэрри с сынишкой на плечах или как Бэрри учит его плавать в бассейне или пускать воздушного змея. Но годы шли, и Мэй с ребятами решили, что лучше оставить все как есть. Долговязый парень или здоровая гогочущая деваха могли бы сильно подпортить легенду об Опасном Мужчине. И Бэрри Джинз остался загадочным и недоступным: каждой женщине он был любовником и ни одной девушке не был отцом. Когда знаменитый актер начинает играть отцов – это начало конца. Когда же он играет дедушек – это конец.
– Солнышко мое, – говорила Мэй, – ты нужен людям такой, как ты есть: руки в карманах, шляпа надвинута на глаза. Ты только ничего не меняй. И после съемки тоже.
Так и было. Бэрри почти всегда молчал. Даже дома. Люди, его знавшие – в основном публика из Голливуда или как-то связанная с кино, – смотрели, как этот высокий поджарый человек тянет через соломинку апельсиновый сок (Бэрри не употреблял спиртного), и поражались, как это – черт возьми! – ему удается. У его сверстников были животы и складки на шее. У большинства. Только не у Бэрри Джинза. О, у Опасного Мужчины не было ничего подобного! Каждый день, если не было съемок, Мэй поднимала его в шесть утра, и он делал шведскую гимнастику. И если вечером не было приема, то в девять он уже спал.
За все те годы, что Опасный Мужчина правил миром, имя его не было замешано ни в одной истории. Он не разрушил ни одной семьи. Красавицы, игравшие с Бэрри, не могли даже принести домой фотографию, где они сняты вместе с ним в студии. Мэй не позволяла. Снимок можно было опубликовать. Он мог появиться в газете, и начались бы разговоры. Пылкие итальянки, томные французские vedettes, красотки из южных штатов, смуглые пуэрториканки – какую бы из звезд дня ни наняли играть с Бэрри, ни одной не удавалось и словом с ним перемолвиться за пределами съемочной площадки. Мэй с ребятами всегда были начеку. А если какому-то репортеру, более шустрому, чем его коллеги, удавалось застать Бэрри врасплох во время ланча – когда ребята отлучались в туалет, а Мэй пудрила носик – и спросить: «Что вы думаете о Мици Сульва?» – или еще о какой-нибудь красавице, чье имя шло на афише вслед за ним, Бэрри отвечал только: «Она великолепна». Такой ответ ни к чему не обязывал и был абсолютно безопасен. Он никак не ущемлял ни эту женщину, ни Мэй. Никакой, даже самый изощренный репортер не мог бы извратить его или придать ему какой-то иной смысл. Что даст заголовок вроде: «Бэрри Джинз считает Мици Сульва великолепной актрисой»? А пока репортер готовил свой следующий вопрос, из туалета уже появлялись ребята.
Лишь во время подготовки первой сенсорной программы сотрудникам Бэрри пришлось задуматься, годятся ли и теперь их прежние методы. Все знают, что сенсорные программы, или «сенси», появились в конце осени 59-го. Это была подлинная революция в кино, приведшая к хаосу, который продолжался до тех пор, пока технари не взяли дело в свои руки, а крупные концерны не опутали все свои залы сенсопроводкой. Однако настоящая паника началась на киностудиях. Что будет со звездами? Выстоят ли в новой обстановке великие, и самый великий из великих – Бэрри Джинз, Опасный Мужчина? Дело в том, что эффект достигался не только сенсофикацией зала: во время передачи актера тоже подключали к сети (специальное устройство было спрятано в его одежде), и чувственная энергия актера подавалась на «мяукалку» – так называли устройство, которое, в свою очередь, передавало энергию на энергомашины, установленные в залах. Если ток был ниже уровня «А», «мяукалка» просто не включалась. И весь ужас заключался в том, что «мотивация» (то есть уровень сенсоэнергии актера) была величиной неизвестной и определялась лишь опытным путем.
Бэрри уже находился на площадке и репетировал с Вандой Грей, когда техники вдруг оповестили режиссера, что уровень актера едва дотягивает до «G». Это самый низкий уровень на шкале, и его недостаточно для питания «мяукалки». Режиссер объявил перерыв и начал совещаться с группой.
Ситуация была деликатная. Даже у режиссера, давно знавшего Бэрри, не хватало смелости сказать ему, что уровень, который он выдает, – всего-навсего «G». Но инженер, специалист по сенсоустройству, настаивал. Он единственный разбирался в работе прибора и потому находился в выигрышном положении.
– Давайте рассуждать здраво, – говорил он. – Ни к черту ваш мужик не годится. Я понимаю – звезда. Мировая величина. Ну и что? Мы вступили в новую эпоху. «Сенси» выпихнут Джинза из дела.
Директор картины проглотил две таблетки транквилизатора.
– Дело серьезное, – сказал он. – Все, о чем мы здесь говорим, должно остаться в этих стенах. Если по студии пойдут разговоры, что Бэрри Джинз не выдает выше уровня «G», кинокомпании «Гиганты Лимитед» – конец. Лично мне уже будет не подняться. И я не шучу, когда говорю вам, что это серьезный удар для всей кинопромышленности.
Инженер пожевал резинку и пожал плечами.
– Вам решать, – сказал он. – Я сделал все, что мог. Я поднимал энергетический уровень, так что фидер чуть не полетел к чертям. Если эти игры не прекратить, прибор совсем загнется, а это обойдется «Гигантам» в добрый миллион.
Режиссер что-то говорил о том, что надо показать Бэрри психиатру, на что директор группы задумчиво кивал головой.
– Есть тут один швед в «Интернэшнл», – сказал он. – Он вроде бы прямо чудо сотворил, когда у Лейлы Монтана сел голос.
– Точно, – сказал режиссер. – Лейла тогда вполне оправилась, хотя в «Милашке» ее все равно пришлось дублировать. Стойте-ка…
Он повернулся к инженеру и поинтересовался, нет ли и в сенсоаппаратуре чего-нибудь вроде дубляжа.
– Нельзя тут сделать подмену? – спросил он. – Взять чей-нибудь уровень и подать его на «мяукалку»?
Инженер покачал головой.
– Не пойдет, – сказал он. – Запись идет впрямую.
И он пустился в технические подробности, которые были выше их понимания. Режиссер внимательно слушал. И ему, и всей группе предстояло овладеть этим жаргоном. Мало толку от режиссера, который не представляет, что происходит на площадке. Он выходит в тираж. А «сенси» – это надолго.
– Надо было проверить, – сказал он. – Это идиотизм – не проверить все заранее. Я как чувствовал, что-то мы не то делаем.
– Ну, проверили бы, и что? – спросил директор. – Или ты считаешь, что я должен был пойти и сообщить Бэрри Джинзу результат? Да он бы от ярости лопнул.
– Бэрри бы не лопнул, – сказал режиссер. – Бэрри – парень что надо. С ним без проблем. Только вот…
Он огляделся беспомощно.
– И что, никак нельзя скомбинировать уровни? – спросил он инженера в последней надежде. – Никак нельзя взять энергии у Ванды, когда они заняты в одной сцене? Я хочу сказать, у нее ведь уровень «А», так?
– У нее-то «А», тут все в порядке, – ответил инженер, продолжая жевать резинку.
– Ну так как же? – спросил директор с надеждой.
– У женщин коэффициент другой, – объяснил инженер. – Разные уровни не соединяются. Сегодня, по крайней мере, это невозможно. Может быть, лет через десять, когда технику усовершенствуют.
Режиссер беспомощно развел руками.
– Всё, – проговорил он. – Сдаюсь. Мне этой картины не сделать.
Директор, бледный как смерть, обошел по очереди всех сотрудников, призывая их хранить молчание.
– Только не проговоритесь, – просил он. – Ни одной живой душе. Узнаю, что болтаете, всех уволю.
Затем он пригласил ребят, сказав, что нужно посоветоваться совершенно конфиденциально. Даже без Мэй. Ей пока что ничего не следовало говорить.
Ребята пришли, и директор закрыл двери своего кабинета и выставил в коридоре охрану.
– В чем дело? – спросил Элф Бернелл, менеджер Бэрри.
Директор картины компании «Гиганты Лимитед» надел свои роговые очки. Ему хотелось, чтобы они ощутили все значение известия, которое он собирался им сообщить.
– Возникла чрезвычайная ситуация, – сказал он. – Сегодня утром на съемочной площадке обнаружилось, что у Бэрри – уровень «G».
Ребята молчали, онемев. Затем Боб Элдер вытер испарину со лба.
– Боже! – проговорил он. Боб был пресс-агентом Бэрри.
– Думаю, мне не нужно говорить вам, – продолжал директор, – что я взял со всех слово держать это в строжайшей тайне. И конечно, сам Бэрри ничего не знает. Ему сказали, что произошла техническая неполадка.
Кен Дори, импресарио Бэрри, задал два вопроса, которые до него уже задавал режиссер, – о дублировании и о наложении уровней партнеров. Директор просветил его на этот счет.
– Техника тут не поможет, – сказал он. – Нужно действовать в другом направлении. Я предлагаю психиатрию. Зовите шведа из «Интернэшнл».
Ребята разом присвистнули.
– Мэй этого не потерпит, – сказал Элф Бернелл. – Психиатра она к Бэрри и на сто миль не подпустит.
– Ну и что же тогда делать? – спросил директор картины. – Не забывайте, что я отвечаю перед «Гигантами» за каждую задержку и сегодня же вечером должен обо всем доложить.
Слип Джуит, гример Бэрри, подался вперед.
– Можно сказать, что Бэрри заболел, – предложил он. – Я могу над ним поработать. Я ему такую желтуху организую, только скажите.
– Надолго ее не хватит, – сказал Кен, привыкший мыслить реалистично. – С желтухой Бэрри потянет несколько дней, ну несколько недель, а дальше что?
– Да, что дальше? – спросил Боб Элдер. – Что я скажу прессе? Что у Опасного Мужчины уровень «G»? И мы все отправимся в богадельню?
Директор снял очки и стал протирать их.
– Боюсь, – сказал он, – что, несмотря на все то сочувствие, с которым я отношусь к долговременным прожектам – вашим и Бэрри Джинза, – я не смогу в них участвовать. Компания «Гиганты Лимитед» прибегла к его услугам для данной картины, предполагая, несомненно, что он обладает энергией уровня «A», «B» или в крайнем случае «C». Сомневаюсь, чтобы компания согласилась использовать актера с более низкими показателями. Весьма сомневаюсь.
Дублер Бим Спунер деликатно кашлянул.
– Я тут на днях околачивался на площадке, – сказал он. – Ну и разговорился с инженером. Попросил меня попробовать. У меня уровень «A».
Никто не отреагировал на его слова. Бим славный парень, но очень уж наивен. Пэт Прайс, секретарь, затушил сигарету.
– Без Мэй в этом деле не обойтись, – сказал он. – Придется ей сказать. Трудно, но ничего не поделаешь.
Боб Элдер тоже затушил сигарету.
– Я согласен с Пэтом, – сказал он. – Мэй – самый близкий Бэрри человек. Надо включать ее в игру.
Совещание окончилось. Директор картины принял еще две таблетки транквилизатора и отправился обедать. Ребята скопом двинулись в актерскую уборную. Там Мэй делала сэндвичи, а Бэрри спал.
– Что стряслось? – спросила Мэй. – Бэрри говорит, сенсоприбор испортился. Как им не стыдно! Заставили человека гримироваться, выпустили на площадку, а потом – пожалуйста, что-то у них там не включается!
– Не в этом дело, – сказал Элф и кивком указал на спящего Бэрри. – Выйдем отсюда.
Элф условился с Кеном и Бобом, что они втроем будут говорить с Мэй, а остальные тем временем побудут с Бэрри. Они вышли из здания и стали прогуливаться по садику позади студии. Ребята ничего не смягчали. Рассказали все как есть. Мэй отреагировала нормально. И, как истинная женщина, сразу расставила все по местам.
– Это все Ванда, – мгновенно заявила Мэй. – Бэрри всегда был о ней невысокого мнения. Конечно, когда он с ней играет, у него и будет «G». Она на него давит.
– Ладно, – сказал Кен. – Пусть так. Но ему придется играть с ней. Верно? Это оговаривалось при обсуждении картины. А то, что Бэрри на дух не переносит Ванду Грей, «Гигантов» никак не касается. Им нужен результат. Бэрри должен выдать уровень «A», или его уволят.
– Не посмеют! – вскричала Мэй. – Уволить Бэрри? Опасного Мужчину?
– Они самого Господа Бога уволят, – сказал Кен. – Если он не справится. Пойми, Мэй, «сенси» – это дело новое. Они затопчут все, что было раньше. И если Бэрри не выстоит, ему конец.
– Нам всем конец, – сказал Боб.
Они смотрели на Мэй, которая за время разговора постарела лет на десять. Она понимала, что ребята правы. Мэй тоже привыкла мыслить реалистически.
– Мы должны повысить уровень, – произнесла она, как будто говоря сама с собой. – Мы просто обязаны его повысить.
– Ты думаешь, тебе это удастся, Мэй? – спросил Кен. – То есть…
Он не договорил. В конце концов, положение и впрямь было деликатнейшее.
– Попробую, – ответила Мэй. – Если и у меня не получится…
Она тоже не закончила фразу.
– Молодчина, – сказал Элф, потрепав ее по плечу. – Начни, а там посмотрим. Не будем пороть горячку.
– Сколько у нас времени? – спросил Кен с намеком, когда они возвращались в актерскую уборную. – Мэй ни за что не сумеет поднять уровень к завтрашнему утру.
– Я попрошу отсрочку на сутки, – сказал Элф. – Свалим на «мяукалку». С ребятами из «ГигЛим» я договорюсь.

 

Бэрри уже проснулся и ел овсянку. Бифштексы с кровью были всего-навсего рекламным трюком, который давным-давно придумал Боб Элдер. На самом деле Бэрри жил практически на одной овсянке. Мэй знаком показала ребятам, что хочет остаться с мужем наедине.
– Скажи, милый, – спросила она, – как ты смотришь на то, чтобы немножечко отдохнуть?
Бэрри ответил не сразу. Ему всегда требовалось время, чтобы сообразить, о чем его спрашивают.
– Гм… Мм… – проговорил он.
Затем нахмурился и вытер с подбородка овсянку.
– Я думал, мы уже отдыхали, – сказал он. – Мне казалось, мы уже снова работаем.
– Работаем, солнышко, – сказала Мэй. – Но работа откладывается на сутки. Какие-то неполадки с новым оборудованием. Я подумала, может, нам сходить вечерком куда-нибудь поужинать?
Бэрри взглянул на нее с удивлением.
– Куда-нибудь поужинать? – спросил он.
– Да, милый, – улыбнулась Мэй. – Мы с ребятами подумали, что ты недостаточно отдохнул. Ты нервничаешь из-за картины.
– Нет, – сказал Бэрри. – Я никогда не нервничаю.
Он положил себе еще каши. Мэй нахмурилась. Вполне возможно, что из-за этих новых «сенси» диету и образ жизни придется менять самым коренным образом.
– Довольно, – сказала она, забирая тарелку. – Тебе не полезно есть так много овсянки. Знаешь, что я подумала? Давай сходим в этот ресторан, куда все сейчас ломятся. В «Серебряную туфельку». Поужинаем по-настоящему, выпьем немножечко и побудем вдвоем. Как ты на это смотришь, милый?
Бэрри наблюдал, как его тарелка с овсянкой исчезает в окошечке кухонного лифта. Мэй закрыла дверцу лифта, и тарелка пропала.
– Не знаю, дорогая, – сказал Бэрри. – Я бы лучше остался дома.
– Как скажешь, – с улыбкой согласилась Мэй, целуя его в макушку. – Как скажешь.
На следующий день Элф Бернелл был разбужен в половине седьмого: звонил телефон у изголовья кровати.
– Да, – сказал он.
– Это Мэй, – прозвучало в трубке. – Боюсь, ничего хорошего.
– Ничего не выходит? – спросил Элф.
– Абсолютно. Весь вечер он раскладывал пасьянс, а в десять уже крепко спал. Он и сейчас спит.
– Я бужу ребят, – сказал Элф. – Не дергайся. Мы скоро будем.
В восемь он созвал ребят на совещание. Встретившись и выяснив, что все они единодушны в отношении следующего шага, ребята сели в машину и проехали пятьсот ярдов, которые отделяли их от дома Бэрри. Мэй поджидала их на террасе.
– Я все испробовала, – сказала она. Вид у нее был утомленный.
Она впустила их в дом и провела в гостиную. Все сели. Элф откашлялся. Он был среди них главный, и начинать предстояло ему.
– Слушай, Мэй, – сказал он. – Ты замечательная женщина. Мы все тебя уважаем. Понимаем, как тебе тяжело. Но нельзя, чтобы сантименты сломали жизнь Бэрри. Мы все так считаем.
– Естественно, мы так считаем, – сказала Мэй.
– Ну так вот, мы с ребятами думаем, что лучше будет, если ты поживешь пару дней в загородном клубе, а мы займемся Бэрри.
Ребята опустили глаза. Они не знали, как Мэй отнесется к такому предложению. Но у Мэй были крепкие нервы.
– Элф, – сказала она, – я сама об этом думала сегодня в полчетвертого утра. Только вряд ли из этого что-нибудь выйдет.
– Надо попробовать, – сказал Кен.
– В конце концов, – сказал Боб, – есть же вещи, о которых мужчина не может рассказать жене. Возможно, с нами старина Бэрри будет пооткровеннее.
Мэй предложила всем сигареты и налила кофе.
– Он не расскажет вам ничего такого, о чем я бы не знала, – сказала она. – Тридцать лет я опекаю его день и ночь.
– Может, в этом и дело, – сказал Боб.
Наступило молчание. Положение было не из легких, это понятно. Весь вопрос в том, что делать дальше. Еще раньше, чем они что-нибудь придумают, из кинокомпании уже станут названивать и спрашивать, как дела.
– Ладно, – неожиданно согласилась Мэй. – Я исчезаю на пару дней. Берите его. Делайте что угодно, только чтоб хуже не было.
– Вот это молодчина! – обрадовался Элф.
У ребят отлегло от сердца.
Когда около десяти утра Бэрри проснулся и попросил, чтобы ему принесли его апельсиновый сок, он увидел, что на стуле у окна сидит его секретарь Пэт, с ним рядом – гример Слип. Остальные находились внизу и названивали по телефону, улаживая на ближайшие сутки дела с кинокомпанией.
– Где Мэй? – спросил Бэрри.
– Ей нездоровится, – ответил Пэт. – Встала с головной болью, мы позвали врача, и он посоветовал ей съездить на денек-другой за город и поделать массаж.
Бэрри отхлебнул сок.
– Не помню, чтобы у нее когда-нибудь болела голова, – сказал он и снова лег с намерением это обдумать.
– Возраст, – сказал Слип. – У них это так проявляется.
Он подошел к кровати, усадил Бэрри, подперев его подушками и валиком, и принялся щелкать ножницами.
Бэрри посмотрел на часы.
– Уже одиннадцатый час, – сказал он.
– Точно, – подтвердил Пэт. – Мы не стали тебя будить. Работы нет. Все никак не отладят «мяукалку».
– А-а, – протянул Бэрри.
Они приготовили ему ванну, накормили завтраком, помогли одеться и отвели его к машине. Машина стояла около дома, и все ребята уже сидели в ней.
– Бэрри, привет, – поздоровались они.
За рулем сидел Кен.
– Забирайтесь, – пригласил он. – Едем на Пончо-Бич.
Все ждали реакции Бэрри. Этот пляж находился в десяти милях от города, и другого такого места не было на всем Американском континенте, от Лос-Анджелеса до Перу. То еще было место. Если актера или служащего корпорации «Гиганты Лимитед» или какой-то другой крупной кинокомпании заставали там, его увольняли. Эту поездку Элф Бернелл обговаривал лично с главой компании.
– Пончо-Бич? На пляж? – спросил Бэрри. – Здорово! А можно я выкупаюсь?
– Конечно можно, – сказал Элф. – Сегодняшний день – твой.
Они приехали на пляж примерно в половине двенадцатого, то есть как раз к тому времени, когда цветные подростки – парни и девушки – начинали свой ежедневный «парад» голышом, прежде чем броситься в воду. Кен поставил машину прямо на пляже, рядом с кабинками. Пэт, Слип и Бим извлекли из нее корзину с едой и бутылками и установили ее среди подушек и надувных матрасов.
– Выпить хочешь, Бэрри? – спросил Кен.
Он что-то сбивал в шейкере и теперь вылил его содержимое в стакан.
– Попробуй, старик, – предложил он. – Вкусно.
Бэрри подозрительно понюхал.
– Что это? – спросил он. – Пахнет как-то странно.
Ребята – все как один – принялись смотреть в другую сторону. Как-то неловко было уж так обманывать Опасного Мужчину. Впрочем, для его же пользы.
– Витаминный сок, – сказал Дон. – Только недавно поступил в продажу.
Бэрри отпил немного и скорчил гримасу.
– Кислый, – сказал он. – Я это должен выпить?
– И это, и еще, – сказал Кен. – Давай залпом.
Как раз в этот момент на пляж вышли парни и девушки. Это было нечто! Все они были не старше семнадцати, и всех тщательнейшим образом отбирал синдикат от нью-йоркского Рокфеллеровского центра, владевший пляжем. Двигаться их, конечно же, учили специально, причем обучение было весьма суровым и длилось полгода. Синдикат прибегал к консультациям целого ряда специалистов из Танжера и Порт-Саида, так что по сравнению с этими «детьми» все прочее выглядело просто убого.
Первый танец был исполнен непосредственно перед Бэрри. Танец был только для затравки, но Биму вполне хватило и этого. Он вскочил и куда-то исчез. Остальные усидели, они наблюдали за выражением лица Бэрри. Тот, казалось, был озадачен.
– Нам что, обязательно смотреть на этих черномазых? – спросил он. – Я хочу купаться.
Элф цыкнул на него, а Дон подлил ему витаминного сока из шейкера.
– Подожди, сейчас начнется «Танец с перьями», – шепнул Элф.
Это и впрямь было восхитительное зрелище. Танец, который ловкие юноши и девушки исполняли необыкновенно изящно и с большим искусством – да к тому же под утренним солнцем, – был серьезным испытанием для зрителей. В середине танца Боб Элдер, Пэт Прайс и даже Слип не выдержали и исчезли, как до этого – Бим.
– Куда это они? – поинтересовался Бэрри. – Им что, нехорошо?
– Нет, нет, – ответил Кен с раздражением. – Ты смотри… Смотри…
«Танец с перьями» окончился, и исполнители – те, которым удалось дойти до конца, – радостно захлопали в ладоши и устремились к воде. Зрители, те, кто не сумел себя перебороть, разбредались по кабинкам, выбрав себе пару. Элф и Кен взглянули на Бэрри. Он приоткрыл корзинку с провизией и смотрел внутрь.
– Эти болваны забыли положить мою овсянку, – сказал он.
Элф и Кен поняли, что ничего не выходит. Уж если девочки и мальчики на Пончо-Бич не сумели его расшевелить, это безнадежно. Может, и правда надо идти к шведскому психиатру? Они послонялись по пляжу, ожидая, пока Бэрри выкупается. Он ни за что не шел в воду, покуда все танцоры не вышли на берег, потом долго плавал кролем круг за кругом. Кто может такое выдержать?
– Ну как, Бэрри, нравится? – спросил Элф.
– Здорово! – ответил Бэрри. – Просто здорово.
Кен отправился в ресторан заказывать бифштексы и шампанское, и остальные потянулись за ним, пристыженные и одураченные.
– Слушайте, – сказал Боб. – Его ничем не проймешь.
– Ерунда, – сказал Кен. – Просто мы на неверном пути.
Днем, после того как Бэрри поспал, все отправились на шоу, билеты на которое можно было получить лишь непосредственно в Рокфеллеровском центре. Элф предъявил билеты, и они втиснулись в отдельную ложу. После представления ребята заявили, что, несмотря на все выкрутасы, это шоу и в подметки не годится тому, что выделывали на пляже, хотя Элф считал, что это дело вкуса.
– Смотря что вы хотите, – говорил он. – Мне это – в самый раз.
После представления Бэрри снова пошел купаться. Он плавал, решительно выбрасывая руки перед собой, – круг, другой, – а ребята бросали в воду камешки и обсуждали создавшееся положение.
– Элф обещал сегодня вечером позвонить в «ГигЛим», – сказал Боб. – Если мы не позвоним, будет скандал. Завтра в восемь утра Бэрри должен быть на площадке.
– У нас еще шестнадцать часов, – сказал Кен.
Бэрри вышел из воды. Он выглядел великолепно. Никогда не скажешь, что уже больше тридцати лет он был кумиром всех домохозяек.
– Чего ты все лезешь в море? – спросил Кен с кислой миной.
Бэрри сел и принялся вычищать песок между пальцами на ногах.
– Оно напоминает мне о прошлом, – сказал он. – Как будто я снова в Херн-Бэй.
Ребята упаковали провизию и собрали подушки и матрасы. Стоило ехать на Пончо-Бич, если ему только и нужно что в Херн-Бэй. Мэй права – ничего они о нем не знают.
– Выкинули почти тысячу долларов, – сказал Кен, снова усаживаясь за руль.
– Не своих, – сказал Элф. – За этот пикник платит компания.
Они свезли Бэрри домой, надели на него вечерний костюм, потом все отправились ужинать в «Серебряную туфельку». Элф договорился от имени «ГигЛим», что три прелестные девицы будут наготове и подсядут за их столик. Бим изумительно провел время, равно как и Пэт; Кен и Боб подкатывались – хотя и без особого успеха – к очаровательной японочке, которая только утром приехала в Голливуд. Бэрри же все время ныл, что ему не дают овсянки, и рвался позвонить Мэй – спросить, что делать.
– О’кей, – сказал Элф. – Валяй, иди звони.
Он был сыт по горло. Время близилось к полуночи. От девиц проку не было. Не было проку и от ямайских борцов. И от корейских акробатов, которые в свое время зажгли искорку в погасших мертвых глазах Гарри Фитча, годами мотавшегося по миру и испробовавшего все, что только было под солнцем, – от них тоже не было проку. Наступил последний час. Возможности ребят иссякли.
– Завтра, – сказал Элф, когда Бэрри ушел звонить, – все мы, сидящие за этим столом, будем безработными.
Тем временем Бэрри позвал официанта и попросил показать ему, где телефон, а также дать взаймы доллар. Телефон находился прямо против дамского туалета, в дверях которого стояла уборщица с вязаньем в руках. Из ресторана еще никто не выходил, и делать ей пока что было нечего. Увидев Бэрри, она чуть-чуть улыбнулась и продолжала вязать. Это была полноватая женщина средних лет, старомодно седая; лишь в одном месте из-под седины выбивалась прядка рыжих волос. Бэрри не обратил на нее никакого внимания. Он легко дозвонился до Мэй и услышал ее голос.
– Это ты, дорогая? – сказал он. – Я что-то плохо тебя слышу.
– У меня подвязан подбородок, – пояснила она. – Косметическая маска. А как у тебя дела, милый?
– Прекрасно, – сказал он. – Все великолепно.
– Откуда ты звонишь? Ты с ребятами? – спросила она.
– Мы в каком-то ночном клубе, – ответил он. – Нас тут много.
– Что значит «много»? Кто там с вами? – спросила она.
– Не знаю, как их зовут, дорогая, – сказал он. – Какая-то японка, прямо с самолета, акробат с сестрой и две такие смуглые, с Ямайки…
И тут с телефоном произошло что-то странное, и Бэрри не мог докричаться до Мэй, хотя сам отчетливо слышал ее голос, который повторял: «Что вы там делаете?» – как-то странно и очень возбужденно.
Бэрри решил, что говорить ей мешает подвязанный подбородок. Затем телефон вновь заработал нормально.
– У нас все хорошо, – сказал Бэрри. – Мне только одно не нравится. Меня тут кормят бифштексами, а я хочу овсянки.
Мэй молчала. Наверное, она думала, как ему помочь.
– Ты завтра работаешь? – спросила она.
– Наверное, – ответил Бэрри. – Я точно не знаю.
– Что вы делали целый день?
– Мы были на Пончо-Бич.
– На Пончо-Бич?.. – Голос Мэй звучал так, как будто ее душили.
– Дорогая, сними повязку, – попросил Бэрри. – Я ни черта не слышу.
Наверное, он чем-то рассердил Мэй, потому что ему послышалось, что она говорит, чтобы он шел есть свой идиотский бифштекс, а это было нехорошо с ее стороны. А еще она говорила что-то про свои лучшие годы, и как она его любит, и неужели все это должно полететь из-за его карьеры, и спрашивала, что было на Пончо-Бич.
– Ну что ты дергаешься, – сказал он. – Я далеко не заплывал. У ребят там животы расстроились, а я ничего. Абсолютно ничего. Все было прекрасно.
Тут телефон совсем смолк, и телефонист сказал, что там повесили трубку. Это уже никуда не годилось. Видимо, Мэй не понравился косметический кабинет в клубе. Бэрри вышел из будки.
Перед туалетом он увидел уборщицу. Она улыбалась и, кажется, хотела что-то сказать. Бэрри полез в верхний карман за ручкой. Ребята научили его держать ручку наготове для автографов. Он снял с ручки колпачок и ждал. Но в руках у женщины не было ни книжки, ни меню, чтобы он расписался на обороте. Бэрри ждал.
– Где мне написать? – спросил он наконец.
– Что написать? – спросила женщина.
– Автограф, – сказал Бэрри.
– Я не просила автографа, – сказала женщина.
– О, прошу прощения, – сказал Бэрри.
Он закрыл ручку и спрятал ее в карман.
– Совсем не изменился, – сказала женщина.
Бэрри почесал в затылке. Когда-то ребята научили этому естественному жесту, и Бэрри пользовался им в ответ на комплименты поклонников. Слова при этом не нужны.
– Помнишь мол с дыркой? – не отставала женщина.
Бэрри взглянул на нее пристально. Мол с дыркой… Забавно, не далее как сегодня он вспоминал этот мол. Как раз когда выходил из воды после второго купания и выскочил на мелкое место, он наступил на маленькую ракушку – это-то ощущение ракушки под ногой и заставило его вспомнить пляж в Херн-Бэй и место недалеко от мола, где он обычно скидывал штаны и рубашку. Там в молу была такая щель, из нее тянуло восточным ветром – прямо на него: Бэрри боялся простудиться и торопился поскорее раздеться и натянуть плавки. Кто еще в целом мире мог знать о щели в молу? Только он сам… и… Бэрри еще пристальнее взглянул на женщину, и тут все вокруг как будто куда-то ушло, и ему снова стало семнадцать лет, и он стоял, длинный, худой и дрожащий, в синих плавках, а рядом была Пинки Браун в ситцевом платьице – она смеялась и щекотала ему голые пятки сачком для креветок.
– Ну, – говорила Пинки, – давай ныряй же!
– Я не хочу мочить голову, – говорил Бэрри.
Тогда она спихнула его с мола, и он навсегда запомнил это жуткое ощущение бурлящей воды и поющего шума в ушах и как он захлебнулся и начал задыхаться и чуть не вдохнул. Он вырвался на поверхность и, бешено работая руками, устремился к берегу и вылез, а Пинки бежала по молу, удирая от него. Он пустился вдогонку, поскользнулся, упал, ударился лбом о пень, весь покрытый ракушками, и лоб начал кровить. Он закричал:
– Пинки!.. Эй, Пинки, подожди!
Она обернулась и увидела, как он стоит, дрожа от холода и пытаясь зажать рану непослушными пальцами. И она побежала к нему, на ходу доставая платок из кармашка трусиков.
– На вот, возьми, – сказала она презрительно, а потом, видя, что кровь все идет, обмотала ему платком голову и стояла, прижимая его пальцами. Когда кровь перестала сочиться, она взяла платок, и они спустились на берег и сидели на одежде Бэрри неподалеку от Уинди-Гэп, и Бэрри накинул на плечи куртку, чтобы не простудиться. А потом он начал целовать Пинки и целовал, пока ей не надоело и она не отпихнула его. После этого они сидели и жевали херн-бэйские леденцы. Он и сейчас слышал, как они хрустят во рту.
Уборщица из дамского туалета смотрела на него и улыбалась, и впервые за тридцать лет Бэрри Джинз вдруг почувствовал, что щека у него дрогнула и мышцы подбородка чуть-чуть расслабились.
– Да, – сказала женщина. – Пинки Браун. Она самая.
Если бы рядом находились газетчики, они увидели бы такое выражение лица Опасного Мужчины, какого никогда прежде не видел ни один из его поклонников. Можно было бы сказать, что он переживает. Или, как теперь говорят, «его достало».
– Черт, – произнес Бэрри. – Вот черт! Как я рад, Пинки.
Он протянул руку, и женщина, сунув вязанье под мышку, пожала ее.
– Я тоже рада тебя видеть, Бэрри, – сказала она.
Бэрри посмотрел вокруг себя, пытаясь осознать происходящее, потом сказал:
– Пойдем к нам. У нас там столик.
Женщина покачала головой:
– Не могу. Мне нельзя уходить, пока мы не закроемся. А это будет только около трех.
Бэрри посмотрел на табличку над дверью: «Дамская комната», потом увидел туалетные столики и высокие зеркала внутри.
– Ты здесь работаешь, Пинки? – спросил он.
– Да, – ответила она. – Я здесь с самого начала. Меня устраивает. Дети выросли, переженились, дома сидеть скучно.
Она снова принялась вязать. Что-то длинное и широкое. Он протянул руку и потрогал вязанье.
– Когда-то ты связала мне шарф, – сказал он. – Я тогда болел гриппом. Тот шарф тоже был белый, и на нем были веселые красные собачки.
– Точно, – поразилась она. – Ну и память у тебя. А сейчас я вяжу одеяльце для очередного внука. У меня их уже двое.
Бэрри на минутку задумался, потом взглянул на часы.
– Жаль, что ты работаешь, – сказал он. – Нам бы посидеть, поболтать.
Уборщица из дамского туалета была в некоторой нерешительности.
– У вас там что, какое-то сборище? – спросила она, кивком указав на ресторан.
– Да, – сказал Бэрри. – Но ничего особенного. Только мои ребята и их друзья. Они как-нибудь перебьются.
Женщина быстро огляделась. Затем сделала ему знак, чтобы он входил.
– У меня тут каморка за вешалкой, – сказала она, ведя его по коридорчику, идущему от гардероба, где раздевались посетительницы ресторана. – Конура, конечно, – продолжала она, – но есть табуретка, можно посидеть, и никто тебя не видит. Вот, смотри…
Она задернула занавеску, закрывая проход. Стало немного душно, но Бэрри было все равно. Он увидел электрический чайник, включенный в розетку на стене, и чашку с блюдцем.
– Чаю хочешь? – спросила Пинки.
– Лучше бы горячего молока, – сказал Бэрри.
– Это можно, – сказала она. – Тут у меня в шкафчике есть молоко, я его разогрею в чайнике.
Она выглянула в коридор убедиться, что все спокойно.
– Еще рано, – сказала она. – Обычно сюда начинают заходить около часа. Тогда мне придется время от времени выскакивать, но в перерывах можно поговорить. Садись, будь как дома.
Бэрри присел на табурет, облокотясь о стенку. Его длинным ногам было неудобно, но он не мог их вытянуть, так как боялся, что они вылезут за занавеску и женщины, входящие в туалет, их увидят.
– Давно ты здесь живешь, Пинки? – спросил он.
– Двадцать лет, – ответила женщина. – Я там у нас в Херн-Бэй получила первый приз на конкурсе красоты – пробу в Голливуде. Приехала на пробу, получила от ворот поворот. Зато вышла замуж и с тех пор живу здесь. Мой бедняга помер два года назад от язвы, но у меня три прелестные дочки и сын в Канаде.
– Хорошо тебе, Пинки, – сказал Бэрри. – А у нас с Мэй детей нет.
– Нету? – сказала она. – Жалко. Я всегда считала, что с детьми дольше не состаришься.
Молоко уже согрелось, и она налила его в чашку.
– А помнишь, как мы ловили креветок в Херн-Бэй, Пинки? – спросил Бэрри.
– Еще бы, – сказала она. – А как они трепыхались в сетке! У меня лучше получалось их ловить. Ты боялся лезть на глубину из-за крабов.
– Так меня краб цапнул однажды, – сказал он. – Прямо за палец ущипнул, зараза. У тебя сахар есть, Пинки? Я люблю молоко с сахаром.
– Вот, пожалуйста, – сказала она, кладя ему в чашку три куска. – Что мне здесь нравится, – продолжала Пинки, – так это еда. Но жизнь ужасно дорогая.
– Я знаю, – согласился Бэрри. – Это из-за налогов. Меня они погубят. А ты тоже большие налоги платишь?
– Не слишком, – сказала она. – Как-то оборачиваюсь. У меня хорошая квартира. Все в ней механизировано.
– У нас в доме тоже все механизировано, – сказал он. – И отличный вид с террасы. А у вас был славный дом в Херн-Бэй, Пинки. Вы ведь жили на Леонард-Террас, в последнем доме, да?
– Да, – подтвердила Пинки. – Папы бедного давно уже нет. Он тебя почти и не ругал, когда ты суп пролил у нас за обедом. Только и сказал: «Отец – священник, а сын вести себя не умеет». Он очень удивился, когда ты пошел в гору. Но фильмов твоих он, по-моему, не видел. А жаль.
– А ты ходишь на мои фильмы, Пинки? – спросил он.
– Раньше ходила, – сказала она. – А в последнее время нет. Они, мне кажется, выдохлись. Последний был такой дурацкий. Хотя девушка ничего.
Она выглянула за занавеску и сделала ему знак замолчать.
– Кто-то идет, – сказала она. – Я сейчас приду. Допивай свое молоко. Оно не свернулось? Здесь нет холодильника.
– Нет, очень вкусно, – сказал он. – Просто очень.
Пинки пошла в дамскую комнату, к девушке, которой понадобились булавки подколоть комбинацию. Бэрри надеялся, что долго она там не пробудет. Ему так хотелось поговорить с Пинки. Он вспомнил, как они гуляли на утесе и началась гроза. И они заспорили – спрятаться под куст или бежать домой. Бэрри напомнил Пинки, что в грозу опасно находиться около деревьев, потому что может ударить молния. А она сказала, что если не прятаться, то пусть он даст ей куртку закрыть голову.
– Но на мне только сеточка. Если я отдам тебе куртку, я вымокну до костей.
Наконец они договорились поделить куртку на двоих, и всю дорогу, пока они шли, спотыкаясь, вдоль утеса, Пинки жаловалась, что он перетягивает ее на себя.
Бэрри выглянул в щелочку в занавеске и посмотрел, не ушла ли девушка. Но оказалось, что пришла еще одна и красится перед зеркалом. Она просыпала пудру в раковину, и теперь Пинки вытирала раковину тряпкой. Наконец обе девушки удалились, оставив на подносе на туалетном столике двадцать пять центов.
Пинки не взяла деньги с подноса, и Бэрри поинтересовался, почему она не спрячет их в сумочку. Она объяснила, что так лучше: пусть клиенты знают, что ей полагаются чаевые. А если поднос пустой, они и не подумают что-нибудь туда положить.
– Сколько у тебя получается за вечер? – спросил он.
– По-разному, – ответила она. – В субботу немало. Иногда целых двадцать пять долларов.
– Жаль, у меня не бывает двадцати пяти долларов, – посетовал Бэрри. – Ребята никогда не дают мне денег.
– Ну, ты сыт, одет, так ведь? – сказала Пинки. – Это, в конце концов, главное.
Он отдал ей чашку и блюдце, и она поставила их на полочку рядом с чайником. Затем снова взялась за вязанье.
– Я бы с удовольствием показала тебе моих внуков, – продолжала Пинки. – Очень славные мальчишки. Дома у меня фотографии всего семейства. Дочки, слава богу, замужем, а у Дэвида – это сын – большая бензоколонка в Виннипеге.
– Значит, из них никто не пошел в актеры? – спросил Бэрри.
– Ой нет, – сказала Пинки. – Они все хорошо устроились.
А в ресторане ребята уже начали беспокоиться. Японочка все смотрела на часы и зевала; корейские акробаты выпили все шампанское.
– Чего-то там Бэрри долго треплется с Мэй, – сказал Элф. – Пэт, сходи-ка, вытащи его из будки.
Пэт отпихнул блондинку, заснувшую у него на плече, и через вращающуюся дверь пошел к телефонной будке. Несколько минут спустя он вернулся, и вид у него был озабоченный.
– Бэрри там нет, – сказал он. – Телефонист говорит, что уже минут пятнадцать, как они кончили разговаривать. И в уборной его тоже нет.
– Может, в машине? – предположил Кен. – Спорю на что угодно, что он устроился там на заднем сиденье и спит.
Пэт пошел на стоянку, и Слип отправился с ним. Нельзя же, чтобы у Бэрри растрепались волосы или помялся костюм, если рядом с ним нет Слипа, который тут же все и исправит. Не прошло и пяти минут, как они вернулись в ресторан; оба были какие-то встопорщенные.
– Нет там Бэрри, – сказал Пэт. – Ни в нашей машине, ни в какой другой. Сторож на стоянке его не видел. И швейцар тоже не видел.
У японки на лице впервые проявился какой-то интерес. Она взяла сигарету, предложенную одним из ямайских борцов.
– Знаете что, мистер Бернелл, – сказала она Элфу. – Бэрри Джинз от вас просто сбежал.
– Точно, – согласился борец. – А звонок – для отвода глаз. Пойдемте его искать все вместе. Надо прочесать город.
Элф встал, и все ребята поднялись вслед за ним. Метрдотель ринулся к их столику, но Элф отмахнулся.
– Нет, шампанского нам больше не нужно, – сказал он. – Мы уходим. Счет пошлете в компанию «Гиганты Лимитед». Спасибо… Да, мистер Джинз прекрасно провел время. Двинулись, ребята.
Все направились к машине, а девицы вместе с борцами и акробатами остались стоять на ступеньках «Серебряной туфельки». Их вечер или то, что от него осталось, тоже оплатила фирма. А ребята мчались по шоссе к дому, где, как утверждал Кен, они наверняка найдут Опасного Мужчину.
– Знаете что, – сказал Боб, – Мэй нас ему заложила. Она по телефону сказала, чтобы он ехал домой спатеньки.
– А как он доберется до дому? – спросил Элф. – У него же нет денег на такси.
– Может, пешком, – предположил Боб. – Точно, пешком.
– Бэрри за всю жизнь не прошел и пяти ярдов, – сказал Слип. – Пройдет пять ярдов, и у него тут же колет в боку.
– А вдруг его похитили! – сказал Кен. – Господи, а если какие-нибудь подонки украли Опасного Мужчину!
– Ну что ж, – сказал Бим, – тогда ему не придется завтра выходить на площадку. А я могу выйти вместо него.
Кен велел Биму заткнуться. Положение было слишком серьезным. Если Бэрри Джинза похитили, гореть всему Голливуду синим пламенем. Нужно будет звонить в Госдепартамент, в Вашингтон, фэбээровцам придется задержать все рейсы.
– Погодите, погодите, – сказал Элф. – Посмотрим, может, он спит себе дома преспокойненько.
Они влетели на подъездную аллею, подкатили к дому и разбудили перепуганного управляющего. Все комнаты обшарили, но никаких следов Опасного Мужчины не обнаружилось. Тогда Пэт позвонил в загородный клуб Мэй. Говорил он осторожно, чтобы не растревожить ее. Просто сказал, что они уже дома, и что Бэрри как-то притих, и что они с ребятами подумали, может, это она его чем-то расстроила.
Голос у Мэй был какой-то странный, приглушенный, как будто она только что плакала.
– Я вам поверила, – говорила она. – Думала, вы за ним присмотрите. А вы взяли и повезли его на Пончо-Бич.
– Мэй, подожди… – начал Пэт, но Мэй уже повесила трубку, а потом к ней было не прозвониться.
– Есть что-нибудь новое? – начали спрашивать ребята, когда он швырнул трубку на рычаг.
– Обиделась Мэй, вот и все новости, – сказал Пэт.
– На что это она обиделась? – спросил Кен.
– Да на то, что мы возили Бэрри на Пончо-Бич.
Они вернулись к машине, каждый со своей идеей, что делать дальше. Боб считал, что нужно сейчас же звонить в ФБР, но Элф возразил: если ФБР что-нибудь пронюхает, сразу же пойдет звон по всему побережью про уровень «G».
– Разве эти типы хоть что-то могут держать в секрете? – говорил он. – Вот если убедимся, что не сможем доставить Бэрри завтра в восемь на студию, тогда и обратимся к ним.
– Завтра? – сказал Слип. – Сейчас половина второго. У нас всего семь часов.
Они сели в машину и двинулись по направлению к городу.
– У меня идея, – сказал Боб. – Я думаю, он сел на попутку и поехал на Пончо-Бич. Ясно, что он придуривался, будто ему все это неинтересно. Пари держу, что он поехал еще раз взглянуть, что там ребятишки выделывают.
– Боб прав, – сказал Пэт. – В два часа весь пляж освещают, и они танцуют «Танец с перьями» при неоновом свете. Без нас там Бэрри небезопасно находиться.
Кен развернулся и выехал на дорогу, ведущую на Пончо-Бич.
– Не знаю, – засомневался Элф. – Что-то мне не верится. Ни черта эти штучки на него не подействовали. А вот когда мы смотрели шоу, тут мне показалось, что он забеспокоился. Я почувствовал, как он заерзал. Я ведь сидел рядом с ним в ложе. Если он где и есть, так это в казино на Пончо-Бич, смотрит представление.
– Сходим и туда и туда, – предложил Кен. – Сначала на пляж, потом в казино. Сколько на это уйдет времени?
– По-моему, они закрываются в пять, – сказал Слип. – У них там столько всего, что раньше пяти не управиться.
Кен прибавил газу, и машина понеслась по направлению к Пончо-Бич.
После того как компания Бэрри Джинза покинула «Серебряную туфельку», веселье в ней кончилось. Что за интерес танцевать или просто сидеть в ресторане, когда все знаменитости ушли? Люди поэнергичнее отправились домой спать, а те, что вечно без сил, поехали на Пончо-Бич. В половине третьего оркестр свернулся, со столов прибрали, часть люстр погасили. Телефонист тоже уснул. И никто не обратил внимания, что в дамской комнате еще горит свет. Все уже разошлись по домам, и вход в туалет был закрыт портьерами, поэтому Бэрри смог выйти из каморки уборщицы. Он сидел, положив ноги на туалетный столик, и пил горячее молоко. Пинки ходила с тряпкой в руках, прибираясь и приводя все в порядок к завтрашнему вечеру.
– А эту историю с булочками я забыла, – говорила она. – Помню только, что ты всегда выковыривал из моих булочек цукаты, а вот как мы спорили, что ты съешь десять штук зараз, не помню.
– Я съел двенадцать, – сказал он. – И меня тошнило.
– Жалко, что ты от них не потолстел, – сказала Пинки. – Ты всегда был тощий. И сейчас тоже.
Она отжала тряпку, расставила швабры и веники, потом подошла к вешалке, прикрытой занавеской, и достала пальто и косынку.
– Который час? – спросил Бэрри.
– Почти четыре, – сказала она. – Мы столько проболтали. Утром я с ног буду валиться.
– Извини, – сказал Бэрри. – Это я тебя продержал. Извини.
Он спустил ноги со стола и поднялся.
– Я тебя провожу, – сказал он. – Как раньше.
Пинки надевала косынку перед зеркалом. Завязала ее под подбородком и взяла сумочку.
– Прямо не знаю, – сказала она. – Хорошо ли будет, если увидят, как я выхожу с тобой из служебного помещения. Меня могут прогнать.
– А ты выйдешь первая, – предложил он. – Ты выйдешь, а я подожду здесь и потом тихонечко выйду следом.
Она, казалось, была в нерешительности и бормотала что-то насчет своей репутации.
– Я не хочу, чтобы у меня были неприятности, – сказала она. – Меня здесь очень ценят.
Пинки выглянула в пустой коридор и увидела в конце его телефониста, который крепко спал за коммутатором.
– Ну ладно, – сказала она. – Рискнем. Тут направо дверь. Я выйду и буду ждать тебя на улице. А ты выходи минуты через три.
Бэрри обождал три минуты и потом, решив, что все спокойно, сделал, как велела Пинки, и, выскользнув на улицу, присоединился к ней. Возможно, виной всему был сквозняк, который подул из открывшейся двери и разбудил телефониста на коммутаторе, но он ощутил дуновение на лице как раз в тот момент, когда Пинки только что прошла мимо него. Он выпрямился, зевнул, протер глаза, и тут взгляд его упал на фигуру мужчины, который крадучись вышел из дамского туалета и на цыпочках направился по коридору к выходу. Телефонист так растерялся, что сразу не нажал кнопку сигнала тревоги, на который должен был бы прибежать привратник от главного входа. Когда же человек миновал его и вышел на улицу, телефонист решил тревоги не поднимать. Он был женатый человек и много лет проработал на коммутаторе в «Серебряной туфельке», но за все это время ни там, ни в других ресторанах и ночных клубах ему ни разу не случилось видеть мужчину, выходящего из дамского туалета. Случай и сам по себе скандальный, но это еще не все. Скандальный его характер усугублялся тем, что в этом человеке телефонист узнал Бэрри Джинза.
Когда Бэрри вышел на улицу, Пинки уже дошла до угла и остановилась, поджидая его.
– У тебя, наверное, нет машины? И моя вроде уехала. Ребята, наверное, устали и поехали домой.
– Обычно я езжу на трамвае, – сказала она. – Но я никогда так поздно не задерживалась. Поймаем такси, если повезет.
Повезло им минут через пять. Пинки остановила такси, и они с Бэрри сели в машину.
– У меня денег нет, – сказал Бэрри. – Ты уж извини.
– Ничего, – сказала она. – Я ведь всегда платила за тебя.
Когда они подъехали к дому, где жила Пинки, она вышла из машины, расплатилась, потом сказала, обращаясь к Бэрри:
– Я, пожалуй, скажу, чтобы он вез тебя домой.
Пока они ехали, Бэрри думал о том, как ему влетит от ребят за то, что он гуляет так поздно, и что, как только он войдет, Слип наверняка вызовет массажиста, и тот примется его обрабатывать. Кроме того, они запихнут его под душ Шарко, потом Слип начнет причесывать его электрогребнем для укрепления волос – еще того хуже, – они заставят его лечь и станут мять и щипать ему руки и ноги для улучшения мышечного тонуса. Забавнее всего было, что он не устал. Он вообще не чувствовал усталости. И только не хотел ехать домой.
– Пинки, – сказал он, – Пинки, а нельзя мне пойти с тобой, посмотреть, как ты живешь?
Пинки задумалась.
– Поздновато, – сказала она.
– Совсем не поздно, – взмолился он. – Наоборот, рано. Уже не вчерашняя ночь, а сегодняшнее утро. В начале восьмого мне надо быть на студии. Пригласи меня позавтракать.
– Ну хорошо, – сказала она. – Только чтобы никто тебя не увидел. А то соседи решат, что ко мне ходят завтракать мужчины.
Они вошли в дом и поднялись на шестой этаж. Это был новый дом, и у Пинки была прелестная маленькая трехкомнатная квартирка. Пинки провела Бэрри по комнатам, познакомила его с канарейкой, а затем уложила на кушетку в гостиной и велела отдыхать. Она подложила ему под ноги кусок газеты, чтобы не запачкалось покрывало, а сама отправилась на кухню готовить завтрак.
– А ты не можешь сварить овсяную кашу, Пинки? – спросил Бэрри.
– Нет, у меня нет овсяных хлопьев, – ответила она. – Зато есть рис. Могу сделать рисовый пудинг.
– О, это прекрасно, – сказал Бэрри. – Даже лучше овсянки. Нужно будет сказать Мэй, пусть распорядится, чтобы иногда на завтрак давали что-нибудь другое, скажем рисовый пудинг вместо овсянки.
Он вытянулся на кушетке и смотрел, как в клетке скачет канарейка, и слушал, как в кухне Пинки ставит на плиту молоко и гремит посудой, и размышлял. Интересно, что подумали ребята, когда он не вернулся за стол. Беспокоились, наверное. Лучше всего, если Пинки посадит его в такси часов в семь и он поедет прямо на студию, не заезжая домой. Тогда у Слипа только и будет времени загримировать его перед съемкой. И некогда будет выговаривать ему или посылать его на массаж. Он поудобнее устроился на подушке и посмотрел на часы. Оставалось около двух с половиной часов.
– Пинки! – позвал он.
– Да?
Она появилась из кухни. Пальто она сняла, а платье сменила на цветастый халатик с огромными роскошными розами на бежевом фоне и с пуговицами до самого пола.
– Я тебя хочу попросить, – сказал Бэрри.
– О чем?
– Можно мне взглянуть на фотографии, о которых ты говорила? Те, где ты и твоя семья, дети, внуки. Я бы хотел полежать, посмотреть фотографии, а ты бы пока готовила пудинг.
В это время на Пончо-Бич выстраивалась вереница машин, направляющихся в обратный путь – все те же десять миль – к городу. Лишь после половины шестого Кену удалось собрать всех ребят. Сначала их задержали Боб, Пэт и Слип. Они остались на берегу, после того как окончился «Танец с перьями» и все пошли на представление в казино. А после представления Элф отправился за кулисы побеседовать кое с кем из девушек. По его словам, он хотел спросить, не видели ли они Бэрри. Потом Боб, Пэт, Слип вернулись с пляжа и сказали, что цветные и слыхом не слыхивали про Бэрри. Прямо удивительно. Они не слышали про Опасного Мужчину. Ребятам чуть не час пришлось их убеждать, что Опасный Мужчина и впрямь существует и что в тот самый день он приезжал на Пончо-Бич смотреть танцы. Тяжелое это было дело искать Бэрри по всему пляжу. Ребята еле держались на ногах. Им всем пришлось зайти в бар и как следует выпить, чтобы как-то прийти в себя. И Элфу тоже пришлось выпить как следует. Только Кен и Бим еще вроде как-то держались.
– Кто-нибудь здесь способен сесть за руль и отвезти нас в город? – спросил Кен. – Потом надо будет еще поехать на студию улаживать дела с «Гигантами».
– Все в порядке, – сказал Бим. – Я поэтому и не пил. Если Бэрри не объявится, я его заменю.
Десять миль до города Бим ехал медленно. За это время ребята успели прийти в себя. Сначала надо заехать домой, посмотреть, не вернулся ли Бэрри, потом принять душ, побриться, переодеться и к семи быть на студии. Нужно как следует обдумать, что они будут говорить. Элф считал, что, если Бэрри не обнаружится, надо обращаться в ФБР. Значит, Бэрри похитили, и им самим уже теперь не справиться. Все это, конечно, станет достоянием гласности, но тут уж ничего не поделаешь. Кен согласился с Элфом, и, пока они ехали к городу, все ребята мало-помалу склонились к тому же решению. Придется обращаться в ФБР.
Когда они подъехали к дому, их опасения подтвердились: никаких известий о Бэрри. Ребята разъехались по домам, помылись, переоделись, а затем снова собрались в гостиной дома Бэрри, и Пэт позвонил Мэй и велел ей срочно ехать в город.
– Это не телефонный разговор, – сказал он. – Дело серьезное.
Аппетита ни у кого не было. Управляющий сварил кофе – этим они и удовольствовались. Ребята сидели, посматривая на часы; вот стрелки подползли к без четверти семь.
– Ну? – сказал Элф. – Я звоню в ФБР?
Ребята посмотрели друг на друга. Решение, которое им предстояло принять, могло иметь чрезвычайные последствия. Как только они это сделают, Опасный Мужчина сразу же перестанет принадлежать им и перейдет в собственность правительства Соединенных Штатов.
– Подождите, – сказал Пэт. – Давайте еще раз позвоним в «Серебряную туфельку». Проверим, а вдруг швейцар или еще кто-нибудь видел, как он уходил.
– Проверяли уже, – сказал Кен нетерпеливо. – Нечего время терять.
– Не знаю, не знаю, – сказал Боб. – Можно попробовать.
Хотя звонки были обязанностью Пэта, но на телефоне уже сидел Элф, поскольку решено было, что в ФБР должен звонить именно он. Он снял трубку и попросил соединить его с «Серебряной туфелькой». Ребята замерли в ожидании, следя за выражением его лица. Когда «Серебряная туфелька» ответила и Элф спросил, известно ли им что-нибудь о мистере Бэрри Джинзе, реакция была мгновенной.
– Что? – переспросил Элф в крайнем волнении и, кивнув ребятам, продолжал слушать то, что ему говорил телефонист.
Ребята видели, как у него отвисла челюсть, и на лице отразилось сначала недоверие, потом смятение, а потом тихая отрешенность и отчаяние.
– О’кей, – сказал он мрачно. – Не уходите. Мы еще позвоним.
Он бросил трубку и откинулся на спинку стула.
– Погиб? – спросил Кен.
– Хуже.
Элф достал платок и высморкался. Затем он залпом выпил кофе и вместе со стулом отъехал от телефона.
– Бэрри свихнулся, – сказал он отрывисто. – Нам все-таки придется звонить психиатру. Выясни телефон шведа, Пэт; только не через «Интернэшнл». Если они что пронюхают, нам конец.
– Господи Исусе, Элф, – сказал Боб. – Да в чем дело?
Элф уставился на пол. Затем выпрямился и посмотрел на ребят.
– Бэрри весь вечер был в «Серебряной туфельке», – сказал он. – Телефонист видел, как в начале пятого он выходил из женского туалета.
А в гостиной у Пинки Опасный Мужчина только что прикончил вторую тарелку рисового пудинга и облизывал ложку. Левой рукой он перелистывал альбом фотографий.
– Этот просто великолепен, – говорил он. – Потрясающий парень.
Он разглядывал фотографию второго внука Пинки: мальчик в пестрых штанишках склонился над крепостью из песка и ковырял ее лопаткой.
– Сколько лет этому карапузу? – спросил Бэрри.
Пинки заглянула ему через плечо и надела очки.
– Это Ронни, – сказала она. – В тот день ему исполнилось два годика. Он не в нашу породу: вылитый Маккоу. Переверни страницу, там мистер и миссис Маккоу – свекор и свекровь моей Вивиан – у себя на веранде. Вот они. Видишь, какие у мистера Маккоу большие уши? У Ронни точно такие же. А девчушка на коленях у мистера Маккоу – это его внучка, Сью. Она дочка Тома Маккоу, того, который попал в автомобильную катастрофу. Я тебе рассказывала.
– Да, – сказал Бэрри. – Помню. А это кто?
– Это просто наши знакомые, Гаррисоны. Чудесные люди. У них сын погиб в Корее. А эта девушка – их дочь. Она замужем. Слушай, я не хочу тебя торопить, но время идет. Если ты хочешь поспеть на студию к семи, пора подумать о такси.
– Черт, – сказал Бэрри.
Он захлопнул альбом и посмотрел на часы. Пинки была права. Времени – только-только, чтобы привести себя в порядок, хватать такси и ехать на студию. Он спустил свои длинные ноги на пол и сел на кушетке.
– Я просто не могу тебе передать, Пинки, – сказал он, – как много все это для меня значит.
– Я рада, – сказала она. – Приятно встретить старого друга.
Бэрри вымыл руки, причесался, провел рукой по подбородку, на котором уже показалась щетина. Когда он приедет на студию, придется Слипу им заняться. Потом он наклонился и поцеловал Пинки.
– Все было замечательно, – сказал он. – Просто замечательно.
Она открыла дверь квартиры и выглянула на лестницу.
– Да, вот еще что, – сказала она ему. – Не говори никому, где ты был и с кем. Когда женщина живет одна, ей надо быть осторожной. Если пойдут разговоры, как я буду людям в глаза смотреть?
– Я никому не скажу, Пинки, – заверил ее Бэрри.
– Я всегда считала, что незачем рассказывать детям, что мы знали друг друга в Херн-Бэй, – продолжала Пинки. – Пару раз чуть было не рассказала, потом сочла – ни к чему. Они бы решили, что я выдумываю. Так ничего и не сказала. Но если ты, конечно, захочешь как-нибудь зайти, я всегда буду рада тебя видеть.
– Спасибо, Пинки, – сказал он.
– В «Серебряной туфельке» нас никто не видел, – сказала Пинки. – Телефонист спал. У меня там хорошая работа, не хотелось бы ее терять.
– Да нет, зачем же? – сказал он. – Что за ерунда! Послушай, ты мне не дашь на такси?
– Я тебе дам пять долларов, – сказала она. – Тут больше не будет. Если останется, сдачу оставь себе.
Пинки вызвала такси со стоянки рядом с домом, и, когда Бэрри спустился, машина уже ждала. Узнав Опасного Мужчину, шофер улыбнулся, открыл дверцу, и Бэрри забрался в машину.
– Впервые выпало вас везти, мистер Джинз, – сказал шофер.
– Да, – сказал Бэрри, – я редко езжу в такси.
Через окошечко в перегородке, отделяющей водителя от пассажира, шофер подал Бэрри блокнот для автографов.
– Порадовать жену, – сказал он.
Бэрри достал ручку и расписался.
– Не говорите, где я к вам сел, – сказал он. – Я сегодня всю ночь не был дома.
Подмигнув, шофер потянулся за блокнотом.
– Хорошо, что вы ко мне сели, – сказал он. – Некоторые, если что пронюхают, все продают в «Светскую хронику».
Не доезжая до студии, Бэрри отпустил машину. Потом прошел через ворота и направился в свою уборную. Часы как раз били семь. Ребята пришли еще раньше и были уже на месте. Открывая дверь, он услышал их разговор; Пэт, кажется, говорил по телефону. На массаж времени всяко не остается.
– Привет, – сказал он. – Кайфуете?
Он никогда прежде не употреблял таких слов, но помнил смутно, что слышал однажды, как кто-то из техников обратился таким образом к ассистенту режиссера. Ребята молча уставились на него. Как будто дух стоял перед ними. Потом Пэт положил трубку. Элф метнул на него предупреждающий взгляд и медленно поднялся на ноги.
– Привет, Бэрри, – сказал он.
Остальные сидели прямо и молчали. Никто ему не улыбнулся, Бэрри это напомнило, как его отец, викарий, позвал его однажды в свой кабинет в их старом доме в Херн-Бэй и спросил, почему он опоздал на автобус из Рэмсгейта. Уже не было времени ни на массаж, ни на причесывание, не было времени на душ Шарко. Только на то, чтобы побрить Бэрри и дать Слипу возможность подготовить его к съемке.
– Ну что, ребята, как вчера погуляли? – спросил Бэрри, подходя к зеркалу и разглядывая синеву на подбородке.
Ребята ничего не ответили. Либо Бэрри и впрямь свихнулся и надо остерегаться, как бы он не начал буйствовать, либо все эти годы он их просто дурачил.
– Ты-то как, Бэрри? – осторожно спросил Кен.
Бэрри начал снимать пиджак, потом развязал галстук и расстегнул ворот рубахи.
– Прекрасно, – ответил он. – Просто прекрасно.
И он говорил правду. Он по-прежнему не чувствовал усталости. А рисовый пудинг, который дала ему на завтрак Пинки, был гораздо лучше овсянки. Основательнее как-то. Плотнее.
– Ты поспал? – спросил Боб.
Бэрри скинул галстук и расстегнул рубашку. Легкое подергивание, которое он ощутил в своем лице, когда узнал Пинки, вдруг снова возникло в уголках его рта. Увидев это, ребята ахнули. Опасный Мужчина улыбался. Он и вправду улыбался!
– Нет, сэр! – сказал Бэрри. – Сегодня ночью у меня было кое-что поинтереснее.
Это было жестоко. Ребят охватила тоска. Подумать только! Они знали Бэрри чуть не четверть века – знали его, уважали, служили ему. И все кончилось так. Выглядел он прекрасно, и это было хуже всего. Если бы он вошел, едва волоча ноги, больной и несчастный, они тут же вызвали бы «скорую», позвонили в больницу, чтобы там его встречали, созвали бы консилиум – шведа и других специалистов. Но поступь Бэрри была абсолютно твердой. Он даже посвистывал, подходя к двери. Кошмар!
– Мэй еще не появлялась? – спросил Бэрри. – Как ее мигрень?
Вопрос был задан таким равнодушным тоном. Бим не мог этого вынести. Слезы хлынули у него из глаз, и ему пришлось отойти к окну и отвернуться. Остальные не позволили себе раскиснуть. Они испытали потрясение, отвращение, но раскиснуть они себе не позволили. Стало ясно, что Бэрри вовсе не болен. Человек, которого они выпестовали и вознесли к славе, оказался коварным и твердым как гранит. Тридцать лет он всех их обманывал.
– Слушай, Бэрри, – сказал Элф, и в голосе его прозвучала угроза, а лицо исказилось, – так просто это тебе не пройдет. Мы, между прочим, знаем, где ты был вчера вечером.
– Ну и что? – спросил Бэрри.
Он пришел и сел, ожидая, чтобы Слип подошел побрить его. Тот взглянул на Элфа, спрашивая указаний, и Элф кивнул, чтобы Слип начинал. Зазвонил телефон. Пэт снял трубку. Звонил директор картины, желая выяснить, как обстоят дела. Всю ночь он не сомкнул глаз, успокаивая «Гигантов» по поводу двадцатичетырехчасовой задержки. Сейчас отсрочка кончилась, он должен что-то сказать им. Бригада ждет. Техники наготове. Смогут они привести Бэрри на пробу к восьми часам? Пэт шепотом объяснил положение Элфу.
– Надо потянуть время, – сказал Элф. – Мы должны просить отсрочку.
У Слипа так дрожали руки, что мыльная пена попала Бэрри в глаза. Он потянулся за полотенцем и услышал слово «отсрочка».
– Что такое? – спросил он. – Они что, так и не отладили этот свой прибор?
Пэт возвел глаза к небу, потом взглянул на Боба. Из трубки по-прежнему доносился голос директора картины. В этот момент открылась дверь и вошла Мэй. Безумным взглядом оглядела она комнату и, увидев Бэрри, сидящего в кресле, с остатками мыла на лице, разрыдалась.
– Бедный мой мальчик! – вскричала она. – Что они с тобой сделали?
Бэрри посмотрел на нее, потом на ребят, и до него медленно начало доходить, что происходит нечто такое, чего он не понимает. Мигрень Мэй, ее отъезд в загородный клуб и то, что ребята не позволили ему остаться дома раскладывать пасьянсы, а потащили на этот пляж жариться на солнце, потом этот обед с борцами, японками и акробатами. А теперь пытаются его в чем-то обвинить только потому, что он пил горячее молоко у Пинки в дамской комнате, а потом поехал к ней посмотреть фотографии ее внуков. Если из-за них у Пинки будут неприятности, он никогда им этого не простит.
Бэрри поднялся во весь рост – на полторы головы выше всех в этой комнате. Он был великолепен! Кроме того, после целого дня, проведенного на пляже, лицо его покрылось бронзовым загаром, а после долгой беседы с Пинки и рисового пудинга на завтрак он чувствовал себя поздоровевшим и отдохнувшим. Если бы поклонники увидели его в этот момент, они сказали бы, что пройдет не меньше десяти лет, прежде чем он уступит кому-то первое место в списке знаменитостей, а если он и дальше будет так выглядеть, то молодежи, идущей ему на смену, нечего с ним и тягаться. Даже ребята были поражены. Никогда еще Бэрри не выглядел так здорово.
– Слушайте, вы все, – заговорил он. – Я здесь хозяин. К тебе, Мэй, это тоже относится. Пусть только кто-нибудь попробует спросить, где я был ночью. Я хорошо провел время – и всё. Такого у меня еще не было с тех пор, как я сюда приехал. И чувствую я себя великолепно, великолепно, и всё. А если эти болваны в студии не наладят свои сенсоприборы к восьми утра, я разорву контракт с «ГигЛим» и выйду из игры. Если же кто из вас посмеет открыть рот, я его уволю.
После этого он скинул подтяжки и велел Слипу принести ему брюки.
Было без минуты восемь, когда Бэрри в сопровождении Мэй и ребят появился в студии. В гримуборной никто не сказал ему ни слова, а у Мэй глаза все еще были красны от слез. Подошел режиссер. Он взглянул сначала на Элфа, потом на Кена, но оба они отвели глаза. Около съемочной площадки стоял директор картины. Он тоже не сказал ни слова. Только его рука в кармане поигрывала коробочкой с успокоительным.
– Все о’кей? – спросил режиссер.
– У меня – да, – ответил Бэрри. – Ребята немного устали. И у Мэй болит голова.
Он подошел прямо к инженеру и протянул ему руки.
– Прилаживай, – сказал он. – И так из-за этой вашей машины кучу времени потеряли.
Инженер выплюнул жвачку и закрепил провода на запястьях у Бэрри. Его помощник настроил «мяукалку». Затем инженер повернул выключатель и уставился на шкалу. Со своего стула за ними наблюдала Ванда Грей. Она, конечно, не верила, но кто-то из «Интернэшнл» позвонил ей и сказал, что накануне Бэрри видели на Пончо-Бич. Прежде она не слышала никаких сплетен о нем. Но выглядел он здорово. Может, и правда? Если так, то через три недели, когда они поедут на натуру в Аризону, глядишь, не скучно будет.
Инженер отключил прибор и что-то шепнул своему помощнику. Тот быстро записал несколько цифр в своем блокноте. Инженер взял блокнот и передал его режиссеру. Режиссер глянул и направился туда, где стоял директор, ребята и Мэй.
– Все в порядке, – сказал он.
Опасный Мужчина выдавал уровень «А».
Назад: 4
Дальше: Трофей