Книга: Не тычьте в меня этой штукой
Назад: 6
Дальше: 8

7

Упрекнуть?
За что? Я не речист, о нет, отнюдь,
Но, будь и златоустом, разве б мог
Унизиться, ей преподав урок,
Мол: «Это слишком. Это не по мне».
И, убедив отчасти иль вполне,
Ждать, чтобы мой подействовал укор?
Я унижаться не привык, синьор.

«Моя последняя герцогиня»
Крайне осторожно я приподнял одно веко и быстро захлопнул его снова. Безжалостный луч солнца успел юркнуть внутрь, отчего у моего мозга открылось кровотечение.
Гораздо позднее я попытался еще раз.
Солнечный свет уже был придушен, а в изножье моей постели, заламывая руки, нависал Джок. Кроме того, он держал чайный поднос, но у меня возникло отчетливое впечатление, что он также заламывает руки.
– Уходи, – хныкнул я. Он поставил поднос и налил мне чашку чая; в моей бедной голове это прозвучало так, словно кто-то нажал на смыв в эхокамере. Я еще немного похныкал и отвернулся, но Джок нежно поколебал меня за плечо, приговаривая «ну, ну» – или «так, так», или что-то еще в том же смысле. Я сел, чтобы ему возразить, и действие это, похоже, оставило половину моего черепа на подушке. Я предусмотрительно исследовал пораженную область: на ощупь она была вроде как ноздреватой и податливой, но, к моему удивлению, не облеплена запекшейся кровью. Я пришел к выводу, что будь у меня проломлен череп, я бы вообще не проснулся. Не то чтобы тем утром это имело значение.
Чай оказался не привычным моим «лапсангом» или «улуном», но «Смесью Королевы Марии» производства «Туайнингз»: проницательный Джок – он знал, что подобное утро взывает к тому, что посуровее. Я проглотил первую чашку, затем Джок скормил мне два «алка-зельцера» (как же они шумят!), два «Порошка Бичема» и два декседрина – в указанном порядке, и вся эта коллекция была запита второй чашкой лучшего и ярчайшего от Королевы Марии. Ни за что в жизни больше не скажу ни единого резкого слова об этой святой женщине.
Вскоре я снова обрел способность к рациональному мышлению, и рациональная мысль меня побудила немедленно отойти ко сну опять. Я осел было в общем направлении подушек, однако Джок твердо меня перехватил и повсюду на мне утвердил чашки с чаем, чтобы я больше не осмелился пошевельнуться.
– Тут эта профура весь день звонит, – сообщил он. – Говорит она секретарь заместителя того секретаря и дело касается ваших подорожных грамот и если вы можете встать то немедля туда надо ехать, а тот ее хрендель примет вас в любое время до половины пятого. Уже три – почти.
Пришлось, поскрипывая и покряхтывая, подымать себя на поверхность.
– Как вы считаете, кто это был ночью, мистер Чарли?
– Не сброд Мартленда, это уж точно, – ответил я. – Те ожидали бы приема по полной программе, как в последний раз. Что-нибудь пропало?
– Я чего-то не заметил.
– Ну они ведь не стали бы пускаться во все эти сложности лишь ради того, чтобы треснуть меня по затылку, тут сомнений быть не может.
– Мог быть обычный негодяй – не прозвонил нас как следует, не рассчитывал, что нас будет двое, потерял голову и по-быренькому смылся. А вот это забыл в нашем парадном замке – потому и сигнализация не затыкалась.
«Этим» оказался карманный календарь из жесткого целлулоида, размером и формой с игральную карту; на рубашке значился пылкий призыв пить чей-то «Молочный Крепкий Портер». Такой шутя вскрыл бы любой пружинно-цилиндровый замок. Но против моего врезного «Чабба» без ручки, но с цилиндрами из фосфористой бронзы в выемках под ключ, он бесполезен – такое известно любому, кто подвергся хотя бы неделе оздоровительной дрессуры в «Борстале». Мне это не понравилось. Зеленые щеглы не оттачивают мастерство в пентхаусах на пятых этажах особняков по Аппер-Брук-стрит.
Я впервые задумался об этом – и чем дальше, тем меньше мне это нравилось.
– Джок, – произнес я. – Если мы спугнули его, пока он вскрывал замок, то почему же его не оказалось на месте, когда мы его спугнули? А коли на месте его не оказалось, откуда ему было знать, что нас двое? И если он бросил эту затею до того, как выскочил ты, почему он тогда бросил такую полезную карточку и зачем колобродился в лифте, а не… э-э… а-а… «по-быренькому смылся»?
Джок несколько приоткрыл себе рот, чтобы сим помочь процессу мышления. Я видел – ему больно.
– Неважно, – любезно промолвил я. – Я знаю, каково тебе. У меня тоже болит. Сдается мне, что негодяй просто сунул картонку в замок, чтобы сработала сигнализация, а потом затаился в лифте. Когда же ты выскочил, он рванул вниз, чтобы тебя отвлечь. Затем – снова наверх, на третий, зная, что ты, как разумный парнишка, станешь дожидаться его внизу; из лифта на площадку и пешком на пятый, зная, что со мной можно справиться и в одиночку. Справившись, он слышит твое приближение, прячется за дверью и тихонько исчезает, пока ты приходишь на помощь своему молодому хозяину. Все призвано оставить меня одного, причем с открытой дверью, а тебя на пару минут с дороги убрать. Задуматься нам нужно не о том, как, и даже не о том, кто, – а о том, зачем.
– Чего-нть забрать…
– Если так, то это «что-нть» должно быть чем-то портативным, легко обнаружаемым – ибо много времени он себе позволить никак не мог, – и чем-то крайне важным, чтобы риск его стоил. К тому же, вероятно, – нечто прибывшее сюда недавно, поскольку от всего этого предприятия разит ароматом импровизации.
– …или чего-нть забыть, – продолжал Джок с беспощадной логикой.
Я подскочил, отчего мигрень моя взвилась на дыбы и сокрушила меня своей десницей. То была мерзкая мыслишка, да еще какая…
– Но что на всем белом свете тут можно забыть? – пропищал я, ужасаясь ответа.
– Ну, например, жучок, – ответил Джок. – Или пару унций героина – чтоб хватило вас на годик упечь. Или, скажем, фунт пластида…
– Я возвращаюсь в постель, – твердо заявил я. – И не желаю иметь к этому никакого отношения. Бомбы никто не заказывал.
– Нет, мистер Чарли, вам надо к тому хренделю, замсекретаря. Я сгоняю щас в гараж и пригоню большую банку для варенья.
– Что? И оставишь меня одного в квартире, усеянной теллерминами? – взвыл я.
Но он уже пропал. Горько сетуя, я облачился в случайный ассортимент приличной одежды, на цыпочках пересек квартиру и спустился. Ничто у меня под ногами не взорвалось.
Джок ожидал меня на уровне улицы в «роллзе» – и особым подарком для меня стало то, что он надел шоферскую фуражку. Когда мы прибыли в Министерство, он даже выскочил вперед и распахнул мне дверцу – знал, что это меня приободрит, господи его благослови.
Знаете, честное слово – я не могу припомнить, чего это было Министерство; дело происходило вскоре после администрации Уилсона, изволите ли видеть, а вы же помните, как он их все перепутал и поменял все названия. Говорят, по мостовым Уайтхолла до сих пор сиротливо скитаются заблудшие госчиновники, хватают прохожих за рукава и умоляют показать им путь к Министерству технической интеграции. Жалованья им, разумеется, поступают по-прежнему из-за Жиро, но больнее всего им сознавать, что родные Министерства до сих пор их не хватились.
Как бы то ни было, Джок оставил меня у этого Министерства, и разнообразные сверхъюноши повлекли меня от одной двери к другой: каждый юноша одет был изумительнее предыдущего, каждая дверь – тяжелее и безмолвнее прежней, – пока я не остался наедине с Л. Дж. Присядом. Я подготовился ко встрече с неким английским полковником Блюхером – однако совершенно ничего общего. Огромный, жовиальный, ширококостный и соломенновласый парняга спустил сапоги с пожеванного стола и накатил на меня, лучась весельем.
– Ха! – взревел он. – Капитально! Рад видеть вас на ногах и в добром здравии, молодой человек! После напряженки лучше всего – вскочить и снова в бой. Нил иллегитимус карборундум, а? Не давайте мерзавцам себя измотать!
Я немощно захихикал и провалился в пухлое кожаное кресло, на которое он мне указал. Пока я озирался, в моих безжизненных руках материализовались сигары, виски и содовая. Мебель сюда, несомненно, стеклась из сельского прихода что классом повыше: сколочено все на совесть, но какое-то потоптанное. Прямо передо мной над хозяйским креслом со школьной фотографии щурились и таращились шестьдесят крысят; над ними висел обломок весла с «Восьмерок» – расколотый, обожженный, цветов Сент-Эдмунд-Холла. В углу громоздилась старая медная гильза корабельного орудия, набитая крепкими битами и рапирами со старомодными гардами «бабочкой». Две стены были завешаны ранними английскими акварелями – добротными, унылыми и синеватыми. Нет ничего тоскливее, как говаривал сэр Карл Паркер, ранних английских акварелей; разве что выцветшая ранняя английская акварель. Но я съел на таких не одну деловую собаку и всегда глубоко их уважаю.
– Понимаете в акварелях? – поинтересовался Присяд, проследив за моим взглядом.
– Немножко, – ответил я, глядя ему прямо в глаза. – У вас тут Дж. М. У. Тёрнер с Луарой, а это неправильно, потому что оригинал в Ашмоле; превосходный Кэллоу – примерно 1840 года; Фарингтон, которого надо бы почистить; полихромный Джеймз Бурн – такие редки; сенокосный луг Питера де Винта с перекрашенным небом; великолепный Джон Селл Котмен; парочка довольно броских Варли из его последнего периода; Пэйн, репродукцию которого напечатали в «Знатоке» еще до войны; Роулендсон, которого Сабин выставлял на торги году так в 1940-м; Фрэнсис Николсон – у него Скарборо все выцвело и порозовело, а он просто не мог не брать индиго; и, наконец, самый ценный Казенз и самый утонченный Эдридж, которые мне только попадались.
– Мать моя… – вымолвил Присяд. – Отличный результат, Маккабрей. Теперь я вижу – в акварелях вы смыслите.
– Трудно удержаться и не блеснуть, – застенчиво отозвался я. – Дело в сноровке вообще-то.
– Учтите, Эдриджа мне продали как Гёртина.
– Так обычно и бывает, – просто ответил я.
– Ну ладно, слушайте – что бы вы мне дали за всю эту кучу?
Торговцу надо привыкать к такому. Раньше я то и дело обижался – пока не познал ценность денег.
– Две тысячи и двести пятьдесят, – сказал я, по-прежнему не отводя от него прямого взора. Он поразился:
– Фунтов?
– Гиней, – ответил я. – Естественно.
– Господи благослови мою душу. Я перестал покупать много лет назад, когда закрылась старая добрая «Галерея Уокера». Я знал, что цены выросли, но…
– Цены вот на эти упадут, если вы не уберете их из солнечной комнаты. Им уже хватит выгорать, больше они не вынесут.
Через десять минут он дрожащими пальцами принял от меня чек. Я оставил ему Николсона в обмен на Алберта Гудвина, который висел у него в гардеробной. Наружная дверь его кабинета приоткрылась на щелочку и вновь закрылась с почтительным щелчком. Присяд виновато вздрогнул и посмотрел на часы. Половина пятого – он опоздает на поезд. Как и его прекрасные юноши, если он себя не пришпорит.
– Повторяйте за мной, – деловито сказал он. – Я, Чарли Страффорд Ван Клиф Маккабрей, истинный и верный слуга Ее Британского Величества, торжественно клянусь…
Я воззрился на парнягу: он что – сомневается в моей чековой книжке?
– Ну же, – сказал он. – Излагайте, старина.
Я изложил – строку за строкой: поклялся служить преданным посланником Ее Величества как в ее владениях, так и за их пределами, невзирая на, до сего времени и впредь, что бы там ни было и помоги мне господь. После чего Присяд вручил мне ювелирную шкатулочку с серебряным песиком алкоголичной наружности, документ, начинавшийся фразой «Мы, Барбара Касл, настоящим запрашиваем и требуем», и красную кожаную папку с золотым тиснением «Сент-Джеймзский Двор». Я подписывал всякое, пока у меня не заболела рука.
– Не знаю, в чем тут дело, и знать не желаю, – повторял Присяд, пока я расписывался. Я уважил его пожелания.
Юноши переместили наружу мою персону, злобно взирая на меня за то, что пришлось опаздывать на поезда. Существа с устоявшими привычками, в чем их винить. Сам бы я такой жизни не выдержал.
Мартленд запарковался на двойной желтой линии снаружи – он потрясал регалиями своего чина перед сворой инспекторов дорожного движения; еще миг – и он велит им пойти постричься. Сердито махнув мне, чтобы я садился в его кошмарный плетеный «мини», он отвез меня в американское посольство, где какой-то скучающий рохля заляпал мои новые бумаги печатями Государственного департамента и пожелал «оччень, оччень удаччного виззита в СШ нашей А». Затем – назад, в квартиру, где я дал Мартленду выпить, а он в обмен вручил мне бумажник, набитый авиабилетами, грузовыми ваучерами и тому подобным, а кроме того – отпечатанный листок с расписаниями, фамилиями и процедурами. (Чудовищная ахинея, эта последняя часть.) Мартленд отмалчивался, дулся – что-то его тяготило. Сказал, что прошлой ночью меня поставил на уши не он и ему глубоко плевать на то, кто это сделал. С другой стороны, его это не особенно удивило – скорее он досадовал. Я подозревал, что он и сам начинает подозревать: та запутанная сеть, что мы плетем, запутала и наши кальсоны. Как и я, он уже толком не понимал, кто тут кем манипулирует.
– Чарли, – веско вымолвил он, возложив ладонь на дверную ручку, – если вы случайно водите меня за нос с этой картиной Гойи, или столь же случайно подведете меня с этим делом Крампфа, мне придется вас прикончить – вы это понимаете, я надеюсь? Вообще-то мне, возможно, и так придется это сделать.
Я пригласил его ощупать мой затылок, который напоминал сбившийся с пути истинного зоб, но он в оскорбительной манере отказался. Выходя, захлопнул дверь, и отметина свинцовой дубинки отдалась во мне сотрясением.
Назад: 6
Дальше: 8